Свет моей души Ч I глава 7 (продолжение)

В конце октября захолодало. Батареи не топили, вот и пришлось всему семейству на кухню жить перебраться, к печке-буржуйке. Буржуйку сосед одноногий дядя Ваня им уже давно смастрячил.  Дядя Ваня всей улице буржуйки делал – не задаром, конечно, к осени и сам буржуем сделался. Где он бочки железные брал – то никому неведомо. Однако ж брал где-то. Дверцу в ржавом боку прорежет, трубу жестяную присобачит – и нате пожалуйста, готово. Из каждой кухонной форточки дым валит… 

 

Хорошо горит буржуйка, жарко, и дров для неё толстых не надобно. А их и взять негде. За хворостом Таисья в парк ходит. Далеко, а что поделаешь? В лес ещё дальше. Только ненадолго того хвороста хватает: едва успевает мамка картошку сварить. А Таисья уроки пытается поскорее сделать, пока тепло. Как  потухнет огонь – опять руки зябнуть начинают. Кровать на кухню перетащили, и спят на ней все втроём: у стенки бабка, с краю – мамка, а Таисья посередине, чтоб теплее.

 

А погодка-то всё хуже и хуже. Ударили морозы – совсем плохо стало. Буржуйку уже и в ночи надобно раскочегаривать, чтоб от холода не околеть. Дров нет – мебель в ход пошла. Скамейки на улице и на стадионе народ под шумок разломал. Кое-кто ночкой тёмною и в парк городской с топором ходить наладился. Партейные, кто в тылу остался, старики да инвалиды, пытались сограждан усовестить, да какая уж там совесть у баб: им лишь бы деток согреть…

 

Мамку с должности сократили: не до уборщиц нынче. Она на фабрику пошла. Там теперь форму военную шили. Мамка сначала на завод хотела –  работа хотя и тяжёлая, зато паёк больше. Взяли её, но она и полсмены не отстояла: дурно сделалось. Даже фельдшера звать пришлось. А фельдшер давай кричать, что, раз такое здоровье слабое, то и нечего беременной на заводе делать. Вот и пришлось на фабрику. Сказала, может и Таисью туда устроит в будущем, там девчонки нужны – пуговицы пришивать. Но это через год-другой, а пока пусть учится.

 

 

 

 

 

 

Училась Таисья неважно, звёзд с неба не хватала. Может, потому что неспособная была, а может - потому что кушать всё время хотелось. Или оттого, что в классе холодно. С утра дворник печь протопит самую малость, а всё одно изо рта пар валит. В тулупах за партой вдвоём тесно, карандаш из руки вываливается, потому как в варежках держать его несподручно…

И как это другие умудряются хорошие отметки получать? Жанночка Иванова давно в примерницы выбилась. Ромочка красавчик от неё не отстаёт. Натка-соседка говорит: мамаша его из-за каждой четвёрки за волосья дерёт, вот он и старается. И дружить ему велит только с отличниками. Вот Ромочка с Жанночкой и дружит, а в сторону Таисьи-троечницы и не взглянет ни разочка…

И Ольга Дементьевна строгая Таисью не жалует. Других учеников по именам кличет, а её – по фамилии, как Димку и Стёпку, двоечников и бузотёров. Хотя и сидит Таисья в классе тише воды, ниже травы.

«Авдеева! Опять мечтаешь? Повтори, что я сказала!.. Авдеева, перестань в носу ковырять!.. Авдеева, опять у тебя тетрадка в пятнах, неряха ты этакая!»

Смотрит Таисья виновато: с тетрадкой и впрямь беда. Руки от буржуйки всё время то в ржавчине, то в саже, а мыть их – воды жалко. Не натаскаешься вёдрами из колодца с соседней улицы да на третий этаж. Мамка бедная что-то совсем ослабла, зараз только по ведру может, да и то охает, а Таисья по половинке, а бабка – с той и спросу нет. Хорошо хоть на горшок пока что может сама с кровати слезть…

Новый год пришёл в стуже и метели. Раньше Таисья этот праздник больше всего любила. Мамка всегда пирог пекла с капустой, и не спать можно было допоздна, и подарки дарили: леденцов кулёк, ленточку красивую или ещё что… Теперь пирога не спечёшь, а конфет и подавно не стало. Картошки поели, как обычно, а потом порезала мамка чёрный хлеб лепесточками, посыпала сахарным песком из пайка, водичкой сбрызнула – вот тебе и пирожное. Встретили праздник – и спать легли, не раздеваясь, всё тряпьё, какое было, на себя навалив.

Потом ещё новое случилось: беженцы. К тёть Нюре домоуправление женщину подселило с девочкой, Таисья сама видала. Женщина молодая, а лицо серое, измождённое. Одета не по погоде: пальтецо на ней, какие до войны модными считались, дорогими, да только всё истрёпанное. Из вещей один чемоданчик. И девочку за руку ведёт, дочку, наверно.

Девочку эту Таисья потом в классе встретила – ровесница оказалась, Оксаной звать. Ольга Дементьевна велела её в уголок посадить, к печке поближе. Весь урок Оксана тихо, просидела, как мышка, не шевелилась даже. На перемене подошли к ней ребята знакомиться, загалдели наперебой, а она молчит, ни слова в ответ не молвит. Не выдержала Натка Ныркова.

«Ну, что сидишь, как замороженная? Али гордая больно?»

Протянула ручонку -  и сдёрнула с новенькой платок долой.

А головка-то у девочки вся седая, как у бабки Дуни… Ахнули первоклашки. Оксана взгляд подняла – мёртвый, стеклянный. Будто увидела девочка однажды что-то страшное, да так оно в её глазах навеки и отпечаталось.

 

«Я нэ розумию…»

… Сидели однажды Таисья и бабка Дуня вечерком, мамку ждали с работы. Таисья уже и чайник поставила, а сама арифметику делала, носом в самую тетрадку ткнувшись. Фитилёк в лампочке привёрнут, еле мерцает – керосин беречь надобно. Тут в дверь постучали. Пошла Таисья открывать, думала – мамка, а там женщина незнакомая.

«Ты, что ль, Таисья будешь? Мамка передать велела, что ночевать не придёт. Завтра ждите».

Сказала – и ушла. Таисья и спросить ни о чём не догадалась: от холода голова медленно соображала. Вернулась в кухню, рассказала бабке. Бабка нос из тряпья высунула, завозилась, забеспокоилась. Стала на пальцах считать да охать сокрушённо.

«Ох, батюшки-светы, не доносила, бедная!.. Спаси и сохрани, Господи, Мать Пресвятая Богородица!..»

Мамка на другой день воротилась – худая, бледная, шатается. Из-под тулупа ноги в чулках торчат, а юбки нет. Прячет что-то за пазухой. Так котяток малых в мороз по улице носят. Распахнула одёжу – ан нет, не котёнок. И что это мамке вздумалось юбку свою за пазухой носить?

Положила мамка осторожно кулёк на кровать, взглянула на бабку погасшими глазами.

«Ну, мать, учи, что делать надобно, да поскорее. Не жилец».

Бабка закряхтела, привстала в подушках, дотянулась до кулька дрожащей рукою, краешек ткани откинула… Ахнула Таисья: в кульке-то человечек! Малюсенький, как мальчик-с-пальчик из книжки… Метнулась девочка к столу, фитилёк у лампы посильнее вывернула. Мать велела для бабки кружку воды подать. Зачерпнула Таисья из ведра, что у буржуйки стояло.

Бабка воду пить не стала: пошептала что-то над кружкой, покрестила, окунула щепоть в воду и над человечком руку занесла.

«Крещается раб Божий… Да как же ты его назвала, Дарьюшка?»

Вздохнула мать.

«Да никак не назвала. Что толку звать-то? Ввечеру преставится. Родила нынче о девятом часу – пискнул разок. А с той поры замолчал. Грудь не берёт, только смотрит…»

Дрогнула бабкина рука над белым лобиком, упала с неё холодная капля. Человечек глазки открыл – отразился в них огонёк от лампы. Моргнул человечек медленно, устало, как старенький.

«Так ведь имя наречь надобно, Дарьюшка!»

Дарья краем рта усмехнулась, на Таисью глянула.

«Ну, как назовёшь братика?»

У Таисьи горячо внутри стало, даром что на кухне холод стоял. Человечек-то от мамкиных слов сразу родным сделался. Не сдержалась девочка, наклонилась, поцеловала носик-пуговку. Надо же, малюсенький, как куколка, а бровки у мальчика настоящие, и реснички, а к лобику волоски чёрные прилипли…

«Васенька!..»

Мать рукой махнула: Васька так Васька. Бабка снова щепоть в кружку сунула.

 

«Крещается раб Божий Василий...»

Завернули Васеньку поверх мамкиной юбки в одеяло и Таисье отдали нянчиться. Легонький он был, куда легче Мурлыки. Мягонький. Хотела Таисья посмотреть, какие у него ручки-ножки, да сообразила, что холодно.

Мамка картошку поставила вариться, бабка у стенки что-то бормочет, а Таисья сидит, улыбается. Смотрит на маленькое личико, думает: как кончится война, станет тепло, и понесёт она Васеньку в парк, али в лесок, птичек слушать, на травку зелёную, да на небо синее любоваться. Замечталась девочка, стала братику песенку намурлыкивать вполголоса. А Васенька глазки открыл, смотрит…

Сварилась картошка, велела мать Васеньку отложить да поужинать. Не согласилась Таисья, даром что в животе уже не первый час урчало. Мать странно посмотрела, но спорить не стала. Только бабке сказала со вздохом: скорее бы уж, а то обночь обратно нести придётся, завтра некогда, на фабрике отгул только на день дали…

Таисья сидела, к окну поворотившись, думала о жарком лете, о полевых цветочках… и вдруг руками почуяла: не так что-то с Васенькой. Посмотрела: а Васенька ротик открыл, дышит жалобно… А в глазках огоньки от лампы испуганно дрожат. Только хотела мамку кликнуть – и замерли огоньки. И словно птица невесомая, невидимая из объятий вспорхнула, коснулась на прощанье щеки прозрачным своим крылом…

 

Долго плакала Таисья. И дома, и на уроках. Не ругала её Ольга Дементьевна, а Натка-соседка всему классу рассказала, что умер у Таисьи братишка младший, и денька единого на белом свете не прожив. После того подошли к их парте Димка и Стёпка хулиганы и сказали, что будут теперь Таисью ото всех защищать, а ежели кто вздумает её обидеть, тому не поздоровится.

И ночью Таисья тоже плакала. Старалась потише – чтоб мамку не будить. Мамке на работу вставать ни свет, ни заря. Но однажды Васенька во сне привиделся, стала звать его – не думала, что вслух получится. Мамка проснулась, толкнула в бок, чтоб замолчала. И бабка храпеть перестала, обняла внученьку, к себе прижала.

«Ты не плачь, дитятко моё болезное. Васенька наш сейчас у Самого Господа в Раи в белых ризах предстоит, молится за нас, сродничков своих, кто на грешной земле бедовать остался. Великое то для нас благо, милая, ибо грешники мы все нераскаянные, а Васенька – ангелок чистый, непорочный. За всех умолит милосердного Владыку…»

Шепчет бабка, а сама тоже плачет.

«А грехов-то у нас, как у моря синего песка… Вот помрём мы все, и спросит нас Господь: а чего хорошего мы в жизни сей ближнему сделали? Так и повесим мы головушки повинные, а тут как раз Васенька и осенит нас белыми своими крылушками. Скажет Господу: «Ты, Господи, разбойника простил, и блудницу скверную, и сих прости. Сынок я ихний, люблю я их, мне без них в Раю скучно будет!»

 

Плачет Таисья, а сон уж близко крадётся, кутает теплом, и слёзы горькие на светлую печаль прелагаются. А старуха всё шепчет, шепчет - торопливо, словно в бреду.

 

«А наипаче папку моего прости, Господи… Папка добрый был, хороший… А что злого сотворил – так то не он был, другой кто, его и не вем… И бабка Дуня грешная не весть. Ты, Господи, в ад ходил, скорбела душа Твоя даже до смерти… Всякая любовь на крест обречена... Любовь слезами своими адский пламень угасит… Сильна она, как смерть, а Ты сильнее смерти… Каждая душа для Тебя – невеста возлюбленная, за каждую паки и паки Ты на смерть пойдёшь, к свету выведешь… Се, Жених грядет в полунощи… Встречай его, милая… Лампу зажги… Лампу…» 

 

Людмила Дунаева

 

Продолжение следует...