Свет моей души Ч I гл 5 (продолжение)

 

Папку в милиции три дня продержали. Держали бы и дольше, да был Петр Авдеев знаком с каким-то большим начальником. Написал ему арестованный письмо, объяснил подробно, что пальбу дома не просто так устроил, а в целях борьбы с контрреволюционным элементом. Да не поленился подробно изложить, как мать его, старуха тёмная, отсталая, с попами тайно якшалась, детей малых с толку сбивала, в церковь заманивала.

Прочёл большой начальник папкину бумагу, обрадовался, руки потёр. На церковь в Молённом переулке он уж давно зуб имел, да подкопаться не мог: были, видать, у неё серьёзные покровители. В высоких кабинетах засели, изменники подлые! Да и попы тихо себя вели, повода не давали… А тут – на тебе, козыри сами в руки плывут! Снял большой начальник трубку телефонную, да попросил соединить кой с кем…

 

Пошла Петрова бумага гулять по инстанциям, а самого Петра на третий день домой отпустили, и даже маузер конфискованный вернули, да с извинениями…

 

Пришёл папка домой – худой, бледный, под глазами круги тёмные залегли, а во взгляде злоба лютая притаилася. Велел жене на стол немедля собирать, да стакан поставить непременно. Дарья бочком по одной половице ходила, очей не смела возвести, Таисья с тряпичной куколкой в углу затаилась, как мышка. А бабка, знамо дело, и носа из своей конуры высунуть боялась.

 

Пообедал папка, выпил стакан водки, молча из-за стола встал и вышел вон с кухни. Дарья лицо испуганное передником закрыла. Удивилась Таисья, на мать глянувши, но тут из бабкиной каморки грохот послышался, треск, шум, да визг тонкий, жалобный, будто щенку малому хвостик прищемили.

 

Сунулись Дарья с Таисьей в коридор – а  там папка идёт, тащит в охапке материны иконы, а за ним бабка ползёт на коленях, скулит, ровно собака побитая…

 

… Созвал Пётр окрестных мальчишек, сбежались они со всех дворов смотреть, как будет красный командир перед самыми церковными дверями церковным богам огненную казнь устраивать. Комсомольцы подтянулись – пособить, кто чем может. Газет старых принесли, чтобы огонь веселее занялся, да заодно и митинг провели, призвали всех сей же час у своих старух в углах пошукать – а ну как ещё опиум церковный где припрятан?

 

Как в воду они смотрели. Не успели ещё комсомольцы речь свою окончить, глядь – несколько пацанов бегут, иконы тащут, книги старинные, а за ними бабки: вопят, бранятся… Но как увидели старухи Петра Авдеева – сразу присмирели, поодаль стали и уж молча смотрели, как над грудой тёмных досок жаркое пламя занимается.

 

А через два дня ещё краше начался праздник: с утра, едва лишь отзвонили к ранней обедне колокола, подъехали к церкви две чёрные машины и три грузовика с красноармейцами. Вышли из машин люди в штатском, да в храм, кепок не ломая, вошли. Через полчаса, когда вокруг уже толпа собралась, вернулись, а с ними – два попа, да причетник старенький. Посадили всех троих в машину и увезли. А красноармейцы тем временем из грузовиков высадились и тоже в церковь, цигарками дымя, направились…

 

 

Неделю целую в переулке суматоха была. Комиссии разные приезжали, изымали ценности церковные; комсомольцы иконы старые выносили, грузили на телеги, пионеры целыми классами приходили со скребками – росписи настенные скоблить. Всем заделье нашлось, даже дошколятам малым. Одна Таисья ни разу даже во двор не спустилась, смотрела из окна, как папка носится туда-сюда, командует…

 

 Сбросили с церкви колокола: бухались они оземь – все дома в округе до самых крыш вздрагивали, звенели стёкла оконные. А потом начали мужики кресты с куполов стаскивать. Опутали их верёвками, гнули, крутили… Крепко держались кресты, а всё одно – и с ними сладили. Дольше всех с центральным возились – уж и так его, и сяк, а он ни в какую. Видела Таисья, как папка по двору бегает, ругается, костерит работников добровольных на чём свет стоит, а те огрызаются… Но вот взялись все вместе ещё разок – и не устоял крест, согнулся, застонал, как живой. От стона того жуткого, человеческого, у всех мурашки по телу пошли.

 

Приутихло ликование народное. Упал крест в полной тишине. Молча подняли его комсомольцы, молча на грузовик кинули. Молча толпа по домам разошлась. А вечером заглянули к Авдеевым на огонёк тётка Лександра с тёткой Нюрой, сели с мамкой на кухне чайку попить. Папки дома не было – вот они и не испугались. Завели тётки беседу, а Таисья в коридоре на полу сидела, всё слышала.

 

«Ох, не к добру всё это, бабоньки, помяните моё слово!»

 

«Знак это был, не иначе!»

 

«Бога-то, может, и нет, а примета всё одно плохая!..»

 

«Надысь карты с Клавой раскинули, и вышло мне по картам вдовою остаться вскорости!..»

 

Слушает Таисья бабью болтовню – и не слышит. Одна дума горькая сердце ей точит с тех самых пор, как отец иконы бабкины пожёг. Злая дума, беспросветная, так от неё на душе тягостно, что даже заплакать невмочь.

 

«Убили Боженьку. Совсем убили. Не вернёт мне никто Мурлыку. Не увидим мы никогда Царства Небесного!..»

 

………………………………

 

Покончила советская власть с последней в городе церковью, вернулся Пётр Авдеев домой с победой.  Ущипнул жену за мягкое место, даже дочку заметил - пощекотал животик.

 

«Ну вот, и разобрались мы с богомазами проклятыми!  Теперь заживём! Думали мы с товарищами поначалу громадину с землёй сровнять, а потом постановили в дело пустить: будет там фабрика-кухня и столовая для трудящихся. Вот  только трубы проложим – и…»

 

Дарья покорно улыбку вымучила, Таисья в угол забилась: страшно. Веселье-то у папки злое, словно бы напоказ, не ровен час - на гнев переменится…

 

На следующий день начали комсомольцы во дворе ударную стройку. Траншеи прокопали, в церкви полы раскурочили, стали трубы укладывать. Быстро работали, в три смены, по-коммунистически. За работами инженеры строго следили. Всё, вроде, как надобно сделали, а только что закончили - пошёл от церкви смрад невыносимый. Так дерьмом понесло, что мимо не пройдёшь - задохнёшься. Поругались инженеры друг на дружку, снова рабочих согнали, откачали дерьмо, трубы по новой уложили… Только порадовались – а оно опять!..

 

 

Ломали-ломали товарищи голову, аж из самой Москвы специалиста вызвали. Да только и он понять ничего не смог.  Заложили комсомольцы окна-двери кирпичом, чтоб пацаны не лазили, и с тем отступились до лучших времён. Пришлось жильцам окрестным к вони привыкать. Оно и так несладко, а паче обидно было, что улица с тех пор название поменяла. Звался раньше переулок - Молённый, да людская молва  быстро его в Г….нный переделала.

 

Долго ругался красный командир Пётр Авдеев, жалобы писал, пороги оббивал, доказывал, что всё это – диверсия поповская. В такой раж вошёл, что даже пить бросил почти. До самого товарища Сталина дойти грозился. Совсем  уже собрался в Москву ехать, и поехал бы, кабы не встала на пути его беда - всех бед лютейшая.

 

… Помнит Таисья: в воскресенье оно случилось, утром. Дарья уже на кухне была, завтрак готовила, а девочка только с постели вставать наладилась, как вдруг позвонил кто-то в дверь.

 

Мамка удивилась – кого принесла нелёгкая ни свет ни заря? – и пошла открывать, а следом и дочка не пойми зачем в коридор выскочила в одной рубашонке.

 

Отворила Дарья дверь, а за ней тётка Лександра стоит - бледная, как  смерть.

«Ох, Дарьюшка… ох, милая… Война!»

 

 

 

Продолжение следует...

Оставить комментарий

Комментарии: 2
  • #1

    Юлия (Четверг, 20 Октябрь 2016 19:08)

    Спасибо за продолжение)))очень интересно)))

  • #2

    Юлия (Пятница, 02 Декабрь 2016 18:07)

    А продолжение будет?