Cвет моей души. Ч I гл 5

 

Отложил покуда Пётр верный свой маузер, на стуле качнулся, молча на мать глядючи. Старуха ногами корявыми по холодным половицам мнётся, а под линялым ситчиком груди обвислые у самого живота болтаются. Теребит бабка рубашонку штопанную-перештопанную, рада уж и под землю со стыда провалиться.

«Почто, Петрушенька, матери старой и срамоту-то прикрыть минуточки не дал?..»

 

Осклабился Пётр.

 

«Срамоту твою, мать, теперича только земля прикроет. Ты, контра поганая, с советской властью на коленях говорить должна, да и то – коли спросят, а без спросу рта разинуть не смей, поняла? Что стоишь? Али глухая? На колени стань, кому велено! Нешто разучилась, богомолка, поклоны-то бить?»

 

Навернулись на старухины глаза слёзы горькие, да не удержались – пролились по морщиночкам двумя дорожками. Нагнулась бабка, кулаками в пол упёрлась и встала, как сын велел. Покивал сын головою.

 

«Ну вот, а теперь ужо поговорим. Отвечай-ка, мать, военному трибуналу, как смела ты супротив советского народа пойти? Тебе, врагине, партия Ленина-Сталина вольготную старость обеспечила, а ты, тварь неблагодарная, чем ей за это отплатила? Душу чистую, пламенную, со светлого пути коммунистического столкнула, мракобесина проклятая! Дочь мою любимую у меня украла, попам своим продала, клятвам священным пионерским изменить заставила! А ну, отвечай мне, отродье бесчестное, бессовестное, коли язык твой гнилой повернётся!»

 

Задёргались у бабки плечи, голова седая долу поникла. Проговорила старуха голосом глухим, еле слышным.

 

«Не отреклася Октябриночка клятвы своей… Не вышло у меня душеньку её спасти!..»

 

 

Тут захохотал Пётр страшным голосом, вскочил со стула, маузер свой схватил. Завизжали Дарья с Таисьей наперебой, а бабка на пол повалилась. Вздёрнул её сын на ноги за волосья, у старухи от боли дух зашёлся: ловит она воздух ртом беззубым, а и звука издать не может, только слёзы по лицу в три ручья… А Пётр красный весь, маузером потрясает и, а  от вопля его стёкла в окне дребезжат.

 

«Ах, спасти?! У, гадина ползучая! Смущала ребёнка перед смертью речами постылыми! Разрывала ей сердце больное! Уж не от того ли скончалась доченька моя бедная?! Ах ты, …..»

 

А дальше уже такие словеса пошли неподобные, каковых Таисья никогда и не слыхивала. Одно только знакомое и признала сквозь мамкин вой: «УБЬЮ-У-У!»

 

Тут грохнуло что-то, да так, что уши заложило, а потом ещё и ещё… Захлопали в доме двери, в коридоре голоса послышались… Разжмурилась Таисья и видит: на папке уж тётка Лександра с тёткой Нюрой повисли, маузер отобрать пытаются, а папка дуло на бабку наводит, зубами скрипит. Тут и мужики подоспели бабам на подмогу, да только со злости лютой силушки у Петра вдесятеро против прежнего прибавилось. Стряхнул он с себя усмирителей,  рассыпалась куча-мала по всей комнате.

 

Сразу тихо стало. Замолчала Дарья, ротик Таисье рукой зажав. Соседи с бабкой на полу лежат – дышать боятся. А папка обводит комнату очами безумными, красными, а с очами вместе и дуло чёрное, страшное, движется, поживу себе выцеливает.

 

А Дарья стоит, ни жива, ни мертва, соображает: маузер у Петра десятизарядный, трижды он уж выстрелил… А их тут – она с дочкой, две соседки с мужьями, да бабка… Семь как раз… Дарья в жизни всякого натерпелась: и голод знала, и рожала тяжко, а всё ж до сей поры смертушки своей так близко не видела…

 

Что бы далее случилось – то никому неведомо. Не иначе, как сел бы Пётр в тюрьму на долгие годы за смертоубийство, а то и самого бы его в расход пустили, да только в самый страшный миг вскочил в комнату рыжий кот Мурлыка.

 

Шерсть на коте дыбом, глазищи зелёным огнём горят. Разинул Мурлыка пасть, да как зашипит на хозяина! А хозяин взревел голосом нечеловеческим, руку вперёд выбрасывая…

 

Бабахнул выстрел – и будто ожили все. Бабы заголосили, мужики с пола повскакивали, вдругорядь на Петра бросились. Папка ещё пару раз выстрелить успел, а потом соседи оружие у него выбили, да скрутили ему руки за спиной, от греха… Тут и милиция подоспела: успел, видать, кто-то за постовым сбегать.

 

… Как папка связанный, обмякший за столом сидел, плакал слезами пьяными, как милиционер протокол составлял, свидетелей допрашивал, как свидетели те против Петра слово молвить боялись – того Таисья не помнила. Едва разжала мамка руки – бросилась девочка к Мурлыке.

 

Папка стрелок был отменный, на празднике из тира никогда без приза не выходил… Видит Таисья: где была мордочка котовья приветливая – там только месиво кровавое, лапка одна совсем перебита – на лоскуточке кожи висит, в боку пушистом – дыра, и из неё кровь горячая выливается. И ножка задняя, в белом носочке, дёргается всё ещё…

 

Не взвидела Таисья свету белого: прямо рядом с котом и упала без памяти.

 

………………………………………………..

 

Утро пасмурное было, серое, да потом распогодилось. Вынырнуло из облаков солнышко ясное, посмотрело на землю внимательным оком: всё ли там ладно, всё ли как следует? Все на земле как следует было, всё правильно: взрослые люди на работу ушли, школьники в классах сидят прилежно, дети малые - в яслях, все при деле. Ещё раз глянуло солнышко, видит городок самый обыкновенный, каких у нас несчитано.

 

 Стоит городок посреди лесов да полей: сам из себя  ни красивый, ни уродливый – завод, фабрика, вокзал железнодорожный… Улочки кривые, неширокие, дома разные попадаются – и большие, трёхэтажные, кирпичные, и деревенские избы покосившиеся: не дошли, видать, ещё до них руки у советской власти. Третий раз глянуло солнышко: идут по улице, что к речке спускается, бабка старая и внучка маленькая.

 

Бабка немощная кряхтит: несёт на одном плече торбу холщовую, а на другом – мешок дерюжный, весь в бурых пятнах. А внучка ножонками заплетается, тащит за собой лопату. Сначала в руках несла, да, знать, притомилась – тяжёлая была лопата. Вот и волочёт по булыжнику. Громко железо дребезжит: старухи недовольные в окна выглядывают, головами трясут укоризненно. А бабка девочкина  ни слова внучке не молвит, будто не слышит ничего.

 

Лежит на сердце старухином большой чёрный камень, и не в радость ей ни солнце жаркое, ни небо синее. А у внучки глазёнки совсем распухли, не открываются: проплакала, бедная, всю тёмну ноченьку, а теперь и дорогу под ногами едва видит…

 

Долго шли старая да малая, передыхали маленько на лавочках под чужими берёзками – и дальше в путь трогались. К полудню лишь до речки добрались. Речка быстрая была, холодная… Перешли её бабка с внучкой по старому мостику, а на том берегу дорога снова начиналась, да не такая, как в городе. Ухабистая, разбитая, в колеях со вчерашнего дождика грязи по колено. А по обеим сторонам бараки тянутся, да сор кучами лежит.

 

Смотрит девочка вокруг, жутко ей, будто на кладбище попала. Ни единой души живой вокруг… Ан нет, вон дверь отворилась, из темноты барачной баба на свет вышла: вся в чёрном, одно лицо белое, словно блин непропечённый. Смотрит баба на мир, а в глазах у ней пусто, как в пересохшем колодце. Пуще испугалась внучка, бабку за юбку дёрнула, показала на страшную женщину… Перекрестилась бабка, затряслась вся.

 

«Охти мне, Таюшка, то ведь не простая баба, то смерть по мою душеньку вышла, скоро уже за мною придёт!..»

 

Хотела Таисья зареветь, да не вышло: весь рёв у неё ещё ночью закончился. Заскулила тихонечко, да поплелась далее, в бабкину юбку вцепившись.

 

За бараками лес начинался. Выискала бабка местечко почище, сложила мешок и торбу под сосенку, взяла у внучки лопату и стала ямку копать: вгонит лопату, ногой наляжет и охнет, будто не в мать сыру землю, а в собственную плоть железо холодное вонзает…

 

Таисья сначала под той же сосёнкой тихенько сидела, а потом послала её бабка травки да лопушков нарвать, чтобы мягче коту Мурлыке в могилке лежалось. Долго бродила внучка вдоль опушки, а когда назад воротилась, бабка работу свою уже закончила. Неглубока вышла ямка, да не было у старухи сил дальше копать.

 

Вынула бабка из мешка тельце котовье, а Таисья отвернулась, не стала смотреть… Вот зарыли они ямку, дёрном зелёным обложили, и тогда достала старуха из торбы бутыль с водой, хлеба чёрного, картошек варёных да соль в чистой тряпочке.

 

«Хошь и не человек, а помянуть надобно…»

 

Сидят бабка с внучкой у холмика, тризну правят, а кругом-то рай! Цветёт всё, зеленеет, в лесу пташки щебечут, солнышко припекает с голубых небес… А Мурлыка лежит в холодной своей могилке. Не побежит больше котейка за мышкой, блюдечку молока не обрадуется, не станет песенки свои ласковые петь… Снова на глаза Таисьины слёзы навернулись.

 

«Бабушка, а Мурлыка хороший был?»

 

«Почто спрашиваешь, милая? Хороший, вестимо!»

 

«Так, значит, Господи его в ад не пошлёт?..»

 

«И-и-ех, милая, в ад али в рай только человечья душенька бессмертная пойти может, а у Мурлыченьки душеньки теперь нетути, померла его душенька вместе с телесем его…»

 

«И что ж теперь с ним будет?»

 

«Знамо что, милая, телесе-то его червячки съедят, в землю оно обратится, травка вырастет, цветики зацветут…»

 

Пуще заплакала Таисья, всю картошину свою слёзками полила - и соль стала не надобна.

 

«Что же мы, неужто никогда больше Мурлыченьку не увидим?»

 

Тут и старуха сама тоже заплакала, обняла внученьку и зашептала ей на ухо тихонько, будто кто слова её подслушать мог.

 

«Про то отцы иереи не сказывали, а только сама я раскинула убогим своим умишком: нехорошо будет, коли тварь Божья чистая, безгрешная, вечной жизни улучити не сподобится… Не постави мне, Господи, во грех вольнодумства моего… Я, Таюшка, вот как рассудила. Коли на Судищи Страшнем благословит нас Господи одесную Себе стати, тогда бросимся мы Ему в ноженьки и попросим, чтобы воскресил он нам котика Мурлыку и всех прочих тварей, в сей жизни верно человеку послуживших… Нешто добрый наш Боженька просьбу смиренных рабов Своих не уважит? Ему-то всего делов – слово Своё животворящее изречь, и прибежит к нам Мурлыченька, и вместе мы, радуяся, в Царствие Небесное внидем…»

 

От слов бабкиных на душе у Таисьи развиднелось. Доела она свою картошину и вторую попросила. А пока жевала – раздумывала: далеко ведь до Царства Небесного, сто лет идти… Устанет, небось, Мурлыченька, у него и лапка теперь больная… На ручках нести придётся… Ну да ничего, и понесём, главное – чтобы все вместе, так-то оно веселее!..

 

 

Закончили они горькую свою трапезу, собрала бабка остаточки, бережно в торбу сложила. Да прежде чем уйти, покрошила на могилку хлебную корочку: птичкам порадоваться.

 

Через речку тем же путём перешли, но домой не сразу отправились. А сперва свернула старуха на мостки, где бабы местные бельё полоскали. Достала кусок серого мыла, в газетку завёрнутый, встала, кряхтя, коленками на щелястый настил и принялась мешок дерюжный мыть – Мурлыкину кровушку с него отстирывать. Мешок-то крепкий ещё, хороший, в хозяйстве завсегда пригодится…

 

 Трудится бабка, старается, а Таисья рядом сидит, смотрит, как в речных волнах солнышко играет. Сверкает водная рябь, живым огнём переливается, аж глазам больно…

 

«Баб Дунь, а Васятка к нам ещё придёт?»

 

Распрямила старуха натруженную спину, обернулась, на внучку удивлённо глянула.

 

«Какой Васятка, милая?»

 

«Мальчик Васятка… который с батюшкой Олегом приходил…»

 

Покачала головой бабка.

 

«Что ты, родненькая, отец Олег один к нам приходил… Никакого Васятки с ним не было… Ужель не помнишь?.. Эх, милая, это, видать, с горя в головке у тебя помутилося!..»

 

Людмила Дунаева

 

Продолжение следует...

 

 


Оставить комментарий

Комментарии: 5
  • #1

    Юлия (Понедельник, 26 Сентябрь 2016 13:52)

    Очень интересно читать. Жду продолжения

  • #2

    елена к (Вторник, 27 Сентябрь 2016 02:17)

    А тогда бабка ведь сама говорила: "Поиграйте пока с Васяткой". Значит, или забыла, или притворяется, что забыла...

  • #3

    Лариса (Вторник, 27 Сентябрь 2016 07:34)

    И после общения вот с такими Петрами как-то с трудом понимается, что значит "Бог - наш любящий Отец". Кто угодно, только не отец. Это слово себя запятнало - не только в романе...

  • #4

    Лилия Малахова (Вторник, 27 Сентябрь 2016 07:41)

    Елена К , это к автору. Может, задумка такая авторская? :)

  • #5

    Юлия (Вторник, 11 Октябрь 2016 11:31)

    А когда продолжение?