Свет моей души Ч I гл 4 (продолжение)

 

Потом опять суета была: соседки с блюдами и тарелками носились, в большой комнате народ набился. Пили водку, не чокаясь, блинами заедали, а Таисье кто-то мимоходом сунул в рот ложку риса сладкого с изюмом… 


Бабка Дуня к Октябринке только через неделю собралась. Ушла с утра, а вернулась уже ввечеру: известное дело, до кладбища-то путь неблизкий… Таисья в постели лежала простуженная и услышала из-за двери бабкин голос дрожащий, будто надломленный:

 

«Петруша… Как же это ты?.. Родную дочку…»

 

А папка в ответ вдруг захохотал ужасно, как безумный.

 

«Что, мать, съела?! Так тебе и надо!»

 

 Больше уж никогда никто Таисье сказок не рассказывал, книжек вслух не читал, памятью о героическом прошлом не делился. Взрослые и промеж собою-то не разговаривали, словно онемели все разом… Бабка Дуня, с тех пор, как показал ей кладбищенский сторож не могилку, а доску на кирпичной стене, которая не по-нашему колумбарием звалась, сильно сдавать стала, из каморки своей не выходила почти. Мамка сгорбилась, - старуха старухой, - но хозяйство тянула по-прежнему. Оно и понятно: что горе у тебя, что радость, а еда сама не приготовится, и полы не вымоются. Да ещё ребёнок – и накорми его, и одень, и обуй, и обстирай… Всё исполняла Дарья исправно, хотя и без единого слова, только с одним беда была: волосики Таисьины мягкие, тоненькие, так, бывало, спутаются, что поди расчеши. Вот и не выдержала мамка однажды - взяла ножницы, да и отчекрыжила бедную косюльку почти под корень. Сильно плакала Таисья. Это раньше ей всё равно было, красивая она или нет, а теперь…

 

А теперь ей другой отрады не было, как, на подоконнике сидя, на улицу во все глаза глядеть. Из-за этого-то всё и случилось.

 

Пётр, как проводил дочь любимую, зашибать начал помаленьку. Придёт домой с работы, а за пазухой обязательно чекушку принесёт. Съест папка свой ужин, выпьет стакан, пойдёт к себе в комнату и за дело принимается, а дело у него одно осталось любимое – маузер именной разбирать-собирать.

 

 

Постелет папка на стол  чистое полотенце, снимет со стены деревянную кобуру, достанет из кобурного пенала ершик, отвёртку, ветошку, маслёнку рядом поставит, вздохнёт глубоко и с головой в работу уходит. Разоймёт не спеша на части друга своего железного, разложит аккуратно детальки, окинет взором… Иной раз так умиротворится, что даже говорить начинает.

 

«Дура ты, неужто так оно хорошо – в земле гнить, червей кормить?.. Куда лучше в пепел чистый обратиться… Натянул я нос попам твоим!.. Думали её своей гадостью священной посыпать, а я-то не дал!.. Уберёг от поругания… Это тебе, коза старая, крематорий… А моя дочь, плоть моя, в пламени мировой революции сгорела!.. А дух её огненный ещё поведёт за собой поколения, на великие дела поведёт, помяни моё слово!..»

 

«Нет, доченька, не права ты… Ну и что, коли не от вражеской пули, не на поле брани?.. Ведь и сам великий Ленин как простой человек умирал… Конечно, на миру, как говорится, и смерть красна, и отраднее не в постели, а в бою за великое дело её принять… Но разве не великое дело - совесть свою сохранить, на посмертную славу не надеясь?.. Это подвиг потяжелее будет… Тебе он и выпал… Но ты не думай, настоящий ленинец умереть не может, в Ленине все мы живы во веки веков!..»

 

Бормочет папка себе под нос, ковыряется в железках… Дочка к окну прилипла. Смеркается уже, видно плохо, глаза устали, слезятся, а не хочет девочка отойти - боится…

 

«Ты чего там, женихов высматриваешь?..»

 

Не сразу и сообразила Таисья, что папка к ней обращается. А как догадалась – взыграло в ней душа, уж больно она по родительскому привету истомилась…

 

«Нет, папочка, не женихов… Я Васятку жду…»

 

Поднял папка голову от стола.

 

«Какого ещё Васятку?»

 

«Мальчика Васятку… Который с батюшкой Олегом приходил…»

 

Отложил отец отвёртку, бровь изогнул подозрительно.

 

«С каким-таким батюшкой, а? Что ж молчишь? Язык отнялся? Так-так-так, неужель карга старая попа в дом приводила?»

 

Спохватилась Таисья, что лишнее сказала, молвила испуганно:

 

«Не знаю, я на улице гуляла, никого не видела!..»

 

Побледнел Пётр слегка, на стуле откинулся, скрестил на груди руки, посмотрел на дочь пристально.

 

«Не умеешь врать, так не берись! Сестру свою вспомни: ни разу в жизни не солгала она никому! Коли не хочешь, чтобы смерть её напрасной была, расскажи мне, как оно на самом деле было!»

 

Стыдно стало Таисье от отцовского упрёка, и тоска по сестре в самое сердце кольнула… Слезла девочка с подоконника, платьице оправила и выложила отцу всю как есть правдушку… Папка слушал внимательно, кивал, седой ус кусая, вопросы задавал, и голос у него не сердитый был, а даже наоборот – ласковый. Осмелела Таисья и под конец уже от себя прибавила:

 

«Ты, папочка, не бойся, этот поп хороший, он меня за ухи не таскал!..»

 

Замолчала девочка, а Пётр всё сидит, смотрит на неё в упор, а глаза-то у него шалые то ли от водки, то ли ещё от чего… Сидит, головой кивает зачем-то, а потом вдруг как гаркнет на всю квартиру:

 

«Дарья!»

 

Мамка с кухни сей момент принеслась, перепуганная, в дверях застыла.

 

«Петруша?..»

 

Не обернулся папка. Так и смотрел на Таисью, и от взгляда этого захолодело у дочки в животе… Усмехнулся папка половиной рта.

 

«Дай водки, баба!»

 

Удивилась Дарья.

 

«Петруша… так нету же…»

 

«Без тебя знаю! Сходи да купи!»

 

«Бог с тобой, ночь уже, магазин-то закрылся давно!..»

 

Встал папка из-за стола тяжело, как медведь. К жене повернулся. Охнула жена.

 

«Дура! К Соньке на Советскую иди!.. Живо!»

 

Не поперечила Дарья: знала, каково оно – мужу под горячую руку попасть. Вынула из комода бумажку заветную: Сонька-то, знамо дело, дёшево не торгует, а по ночам и подавно. Накинула платок на плечи, да второпях едва не забыла боты надеть вместо шлёпанцев домашних…

 

Хлопнула дверь в прихожей, а Пётр снова на стул уселся и принялся маузер свой обратно собирать. Хотя и навеселе был, а руки споро работали. Стояла перед отцом Таисья – ни жива, ни мертва,  шелохнуться не смела.

 

Долго ли, коротко ли, а вернулась Дарья, бутыль мутную  под платком пряча – от позора соседского. А маузер папкин уже готов был. Взвесил Пётр в руке оружие любимое, усмехнулся недобро, стакан потребовал. А как выпил тот стакан, так и говорит жене:

 

«А теперь, баба, давай мать мою сюда. Судить её буду военно-полевым судом».

 

Ещё пуще испугалась Дарья.

 

« Петруша… окстись… бог с тобой!..»

 

Прищурился папка.

 

«Сейчас я вам пропишу бога-то! Веди, говорю, …. !»

 

От такового слова побелела Дарья, словно стена церковная, рот обеими руками зажала. А муж зашипел, аки змей, маузер свой на жену наводя.

 

«Веди!»

 

Взвизгнула Дарья, да и побежала в бабкину комнату. Скоренько обернулась, бедная, и бабку с собой приволокла. Бабка-то маленькая была, сухенькая,  не в пример невестке. Поставила Дарья свекровушку перед мужем, а сама Таисью в охапку, да в угол метнулась, трясётся вся с головы до ног. А дочка мамку обняла – и сама дрожит, как листочек осиновый.

 

А бабка Дуня посреди комнаты стоит – в одной исподней рубахе, волосёнки седые реденькие растрепалися, глаза старые со свету моргают подслеповато.

 

 

Людмила Дунаева

 

Продолжение следует... 

 

 

Оставить комментарий

Комментарии: 2
  • #1

    Юлия (Среда, 14 Сентябрь 2016 09:47)

    неужели прибьет

  • #2

    Александра (Среда, 21 Сентябрь 2016 14:06)

    да когда же будет продолжение?