Свет моей души Ч I гл 4

 

И был тот мальчик – не мальчик, а солнышко ясное: в прихожей будто бы даже светлее сделалось… Рыженький, как подсолнушек, вихрастенький, личико белое, пригожее, конопушки по носу да по щекам рассыпаны, словно песочек золотой. А всего приметнее – глаза. Никогда Таисья цвета такого не видывала: и не синий, и не зелёный, а словно бы из одного в другое переливается… И смотрит мальчик смело, но не задорно: не драчун, видать, не забияка… Возрастом вроде бы как раз Таисье ровня, или постарше годом-двумя, да росточком повыше немного.


Затворила бабка Дуня за мальчиком дверь и говорит:

 

«Ну вот, Таюшка, тебе и компания, поиграйте с Васяткой тихонько, покуда мы с батюшкой делом-то займёмся…»

 

«Не шалите только», - это уже поп добавил.

 

Ушли взрослые в комнату, а Таисья так у стенки и застыла – застеснялась. Уж такой-то мальчик славненький, а она… Голова опять не чёсана, чулки драные, платьишко наизнанку надето… Кидает девочка на гостя взгляды исподлобья: не иначе, посмеётся он над нею, да и уйдёт!.. А мальчик Васятка стоит и улыбается, но не обидно, а по-хорошему, по-доброму… Верно, так бы и стояли они друг перед дружкой, ни слова не говоря, до самого вечера, но тут, на счастье, рыжий кот Мурлыка в коридор погулять вышел.

 

 

Не жаловал Мурлыка чужих: лишь кого незнакомого на пороге увидит – сразу спину дугой, когти растопырит, уши прижмёт, глаза выпучит и ну шипеть да огрызаться! Сторож был не хуже пса цепного. А на мальчика Васятку взглянул – и замурлыкал, подошёл, у ног приласкался. Присел мальчик на корточки, погладил кота, на Таисью взглянул с уважением:

 

«Вот это котище! Твой?»

 

А у Таисьи от волнения голос совсем пропал, шепнула она в ответ:

 

«Мой, вестимо…»

 

«Экий здоровый!.. Мышей, должно, ловит? Оно и видно: лапы-то вона какие!.. Поди, и крысу задушит!.. А звать как? Мурлыкой? Точно, дырчит,  будто мотор у него… А с котами дерётся?.. Такого, небось, даже не всякая собака одолеет!..»

 

Таисья и сама не заметила, как рядом с мальчиком оказалась. Гладили они вдвоём кота Мурлыку, разговорились, будто век друг дружку знали… Бабка Дуня по коридору туда-сюда снуёт – то чайник ставит, то ещё чего, поп в комнате бубнит, а Таисья с Васяткой ничего вокруг не замечают: так им вместе хорошо да уютно, что как будто бы ничего больше в жизни и не надобно…

 

«А ещё сказывала Октябрина, что с той поры ходит Солнечный Король по земле, Королеву ищет… Только не нравится ему здесь, плохо тут совсем…»

 

Вздохнул мальчик.

 

«Ясное дело!.. Да разве ж ему одному? Всем тут плохо…»

 

Смутилась Таисья, молвила виновато:

 

«А мне тут хорошо… Ежели только не ругается никто… и за ухи не дерёт… И если покушать дают… И если Октябринка не болеет… И если Мурлыку не обижают… И если папка дома ночует… и бабку не бьёт… И если мамка не плачет… И если… если ты ещё придёшь…»

 

Вовсе и не собиралась Таисья этих слов говорить, сами они у неё вырвались… Вскинул мальчик на неё лучистые свои очи  - такое в них счастье светилось, что у Таисьи чуть сердце вон из груди не выпрыгнуло - и спросил нежно, ласково:

 

«Значит, понравился я тебе?»

 

Вспыхнула девчоночка до ушей, головку склонила…

 

«Да…»

 

Взял мальчик Таисью за руку, на коленки встал - ну прямо как сказочный рыцарь из книжки дореволюционной, которую Октябринка тайком от отца где-то раздобыла…

 

 

 

«А коли так, пойдём со мной!.. Право слово, пойдём!.. Отведу я тебя далеко-далеко, на край света!.. Я тебе море покажу!.. Ты ведь не видала моря?.. Живое оно… мудрое… дышит… А разволнуется иногда – до самого неба валы вздымает, словно горы!.. Но со мною ты не бойся… У меня лодка есть… Поплывём мы с тобою прямо за солнышком!.. На закате-то волны как из чистого золота!.. За той красотой несказанной все беды, все печали позабудешь!.. Ну, что ж?.. Пойдёшь ли ты со мною?..»

 

Слушает Таисья мальчика, а душа радостью полнится, и уже кажется, будто дует в лицо ветер тёплый, нездешний, и такое в нём слышится благоухание свежее, сладкое, что никакими словами не передать! Словно дивный сон видит девочка и не хочется ей просыпаться…

 

«Да… конечно… пойду!..»

 

При этих словах вскочил мальчик на ноги и Таисью за собой потянул.

 

«Тогда скорее! Идём, пока нет никого!.. Где у тебя пальто?.. И калоши не забудь, мокро на улице!.. Что же ты медлишь?..»

 

А Таисья лишь с пола поднялась – и оборвался прекрасный сон. Смотрит она на мальчика и ничего не понимает …

 

«Да куда ж мы пойдём? Мы же ещё маленькие!.. Поймают нас… накажут…»

«Не поймают! Я тайные дороги знаю, люди по ним не ходят…»

 

«А кушать что будем?.. А если на нас волки нападут?.. А мамка с папкой что подумают?.. Верно, горевать станут!..»

 

Вздохнул мальчик тяжко-тяжко, нахмурился… Видно, не хотелось ему говорить, но преодолел он себя.

 

«Не станут они горевать. Неужто не видишь - они и теперь уже почти про тебя позабыли. А как отнимется у них дочь любимая, совсем тебе худо придётся! Самое время тебе уйти, потом-то труднее будет!»

 

Собралась было Таисья ответить, как тут дверь Октябринкиной спальни распахнулась, и в коридор поп вышел, а за попом бабка Дуня.

 

Очень спешил батюшка. Рясу кое-как на ходу закатал, затянул поясом, плащик схватил, да впопыхах не сразу и в рукава-то попал… Вокруг бабка крутится, лепечет что-то, благодарит, а поп на неё ноль внимания. Уже на пороге обернулся сердито:

 

«Василий! Что ты там застрял? А ну, идём, живо, а не то схлопочешь у меня!..»

 

Посмотрел мальчик на Таисью отчаянными глазами, отступил на шаг…

 

«Идём со мною, ради Бога, идём!..»

 

А у Таисьи ноги словно к полу приросли. Глядит она на Васятку сквозь слёзы, а двинутся не может… Поп с лестницы торопит, ругается… Взяла бабка Дуня мальчика за плечи и к двери тихонько подтолкнула.

 

«Ну, Васятка, слушайся батюшку, иди с Богом!..»

 

Оглянулся мальчик на Таисью в последний раз, а тут как раз бабка дверь и захлопнула. Таисья даже попрощаться не успела… Ушёл светлый гость – и пасмурно стало на сердце, исчезло солнышко, словно его и не бывало, кончилась отрадная сказка… И только аромат чудный, сладостный  так в душном воздухе и остался.

 

 А бабка Дуня дверь на железный крючок заперла и к Таисье повернулась – крестится, как заведённая.

 

«Ну, слава Тебе, Господи, слава Тебе!.. Сподобились мы Божьей милости!.. Дай Бог здоровья батюшке отцу Олегу!.. Уж он-то Октябринку нашу и миропомазал, и отысповедовал глухою исповедью, и Святых Таин причастил! Теперь, может статься, умилосердится Бог - выздоровеет голубка наша, поправится!»

 

«Баб Дунь, а чем это так хорошо пахнет?»

 

Старуха носом повела, руками всплеснула, обратно в Октябринкину спальню бросилась.

 

«Ах ты, Господи! Проветрить надобно!.. Это, Таюшка, воня благоухания духовнаго, Святое Миро. Не дай Бог, Петруша унюхает!.. А ты, внученька, про батюшку-то ему не проговорись, не то осерчает папаша. А коли спросит, не был ли у нас кто, скажи: на улице гуляла, никого не видала… Ложь-то эта во спасение, Бог простит!»

 

 

Отец с матерью домой ближе к вечеру вернулись – хмурые, усталые. Так и не узнала Таисья, куда они ходили да зачем, поняла только, что зря. Пока мамка наскоро на стол собирала, папка под краном руки мыл и ругался.

 

«Только время потеряли!.. Крючкотворы паршивые!.. Шавки!.. Потащили к чёрту на кулички!.. У меня дочь помирает, а они!.. У, мать их так-перетак!..»

 

Бабка Дуня головой покачала, попеняла робко:

 

«Не ругался бы ты, Петрушенька, дочка же слушает!..»

 

Метнул папка на Таисью злым взглядом.

 

«Пускай привыкает, не прынцесса!»

 

Проснулась Таисья на следующее утро сама, никто её не будил, хотя уже и не рано было. Смотрит – родительская кровать пуста, а зеркало на комоде полотенцем завешено. За стеной какая-то баба охает, в ванной вода шумит, гремит что-то… Оделась Таисья, вышла из спальни, а навстречь ей тётка Нюра спешит с тазом, говорит через плечо, голос приглушая:

 

«Лександра, ты губку прихвати, мне-то не с руки!..»

 

В прихожей дверь нараспашку, баба Катя с тёткой Клавой и бабой Маней со второго этажа шушукаются. На кухне дядя незнакомый в белом халате у стола пристроился, пишет какую-то бумажку, а тётка Люба и тётка Люся со второго подъезда на него смотрят и глаза утирают. В большой комнате стол дубовый на середину выдвинут, будто угощенье готовится, а на нём мамка утюжит что-то и охает не своим голосом. На голове у мамки чёрный платок по-старушечьи повязан, а на лицо смотреть страшно… Тётка Лена и тётка Нина из соседнего дома, однако ж, смотрят и в лад мамкиным охам вздыхают, подгорюнившись:

 

«Ой, злая наша бабья долюшка – рожать, да хоронить!.. Ты поплачь, покричи, Дарьюшка, в себе-то не держи, легче будет!..»

 

А мамка будто не слышит. Вот отставила она утюг в сторону, взяла со стола, что гладила, встряхнула – и узнала Таисья Октябринкино школьное платье. И фартук белый, праздничный, рядом лежит, и галстук пионерский… Мамка платьице к груди прижала, что было сил, а бабы запричитали, отбирать кинулись.

 

«Ах ты, господи!.. Пусти, Кузьминишна, сомнёшь, другой раз гладить придётся!..»

 

А у мамки глаза стеклянные, и рвётся из неё, из самой утробы стон дикий, звериный:

 

«Кровиночка моя! За что?!»

 

Отпрянула Таисья, бросилась прочь, не разбирая дороги, в коридоре на кого-то налетела, споткнулась и со всего размаху на пол грохнулась. Тут уж и об неё кто-то запнулся, упало что-то, покатилось, а кругом голоса заахали:

 

«Батюшки, да тут ребёнок!..»

 

«Таська это, младшая ихняя…»

 

«Господи, её только не хватало!..»

 

«Увести б куда…»

 

«Да к Нюрке, вон, дверь напротив!..»

 

«Нюрка занята, обмывает… Клав, мож, к тебе?»

 

«А я что, я тоже занятая!»

 

«И чем же ты занятая? Языком-то трепать, так все мы при деле!»

 

«Вот к себе и веди!»

 

«Нашла дуру!»

 

«Бабоньки, постыдились бы!.. При покойнице-то!..»

 

Опомнились бабы и дальше уже шёпотом ругались. Наконец, урядились кое-как. Таисья и опомниться не успела, как очутилась на чужой кухне. Хозяйка второпях плеснула ей в кружку молока, сунула хлеба ломоть, велела тихонько сидеть и была такова.

 

Куснула Таисья хлеб – сухой, чёрствый… И молоко уже тронулось… Коленка содранная болит…По подоконнику муха ползёт – жирная, сонная, проползёт немного и зажужжит, забьётся о стекло – на волю ей охота… А на воле-то хорошо нынче: день весенний тёплый, небо высокое, ясное… В родном окошке всю красоту церковь заслоняет, а отсюда далеко видно: от дома грядки тянутся до сараев, за сараями пустырь – там комсомольцы прошлым летом ворота поставили, чтоб в футбол играть, и лавочки, чтоб смотреть… За пустырём опять улицы начинаются, спускаются до самой реки. Самой-то реки не видать, и того берега тоже: там, сказывают, всякая голь перекатная в бараках живёт, шпана да хулиганы: они с городскими мальчишками дерутся стенка на стенку, до крови…

 

 

… Долго сидела Таисья одна. Уже и солнышко на эту сторону перебралось, в окно заглянуло, и муха устала в стекло колотиться. Пришла, наконец, за девочкой баба Катя, пожурила, что молоко не выпито, и домой за руку отвела.

 

А дома тишина. Чужие все разошлись. В большой комнате на столе длинный ящик стоит, красной материей обтянутый, и лежит в том ящике пионерка Октябрина. А на стульях по обе стороны стола папка с мамкой замерли с пустыми глазами. У мамки лицо чёрное, чужое, а папкина кудрявая голова словно белым снегом припорошена. Хотела Таисья к родителям подойти, да бабка Дуня возбранила, отвела на кухню, покормила вчерашней холодной картошкой…

 

А наутро во дворе трубы ревут, бьют барабаны, народ толкается – яблоку упасть негде. Старухи крестятся, пионеры салют отдают, а над толпою плывёт, словно лодка, алый гроб. Шевелит ветер концы красного галстука, краем белого передника играет… На ногах у Октябринки чёрные туфельки лаковые – уж незнамо где и раздобыли такую красоту. Смотрит  Таисья сверху и волнуется: на улице-то холодно нынче, все, вон, в польтах одетые, а сестрёнка в одном своём школьном платьице... А тут ещё на небо, откуда ни возьмись, тучка набежала, дождик заморосил!

 

«А и слава Тебе, Господи!.. Благодать Божья, дождик-то!.. Примета добрая!..»

Это бабка Дуня рядом у окошка стоит – оставили её дома, Таисью караулить. Бабка и не спорила, а шепнула украдкой меньшой внучке:

 

«Ништо, Таюшка! Это-ть похороны ненастоящие! А вот отпоём мы завтра в церкви новопреставленную рабу Божию Ирину, даст ей батюшка молитовку разрешительную, и пойдём мы с тобою на кладбище, земличкой освящённой могилку посыплем, то-то оно и ладно будет!»

 

 

Гроб всё дальше и дальше плывёт, а Таисья всё сильнее носом к стеклу прижимается… За гробом венки из еловых лап, лентами перевитые, колышутся, как листья в ручье, и музыка страшная всё слабее доносится. Вот свернули музыканты за угол – и пропало всё.

 

Людмила Дунаева

 

Продолжение следует... 

Оставить комментарий

Комментарии: 0