Свет моей души Ч I гл 3 (продолжение)

 

«Охти мне, искушение!.. Уж нет мне прощения, старой!.. А только что мне было делать, коли Христом-Богом закляла она меня?.. Ты, говорит, бабка, верующая, тебе твой бог  врать не велит, вот и скажи мне, как на духу, - верно ли, что помру я скоро?..»

У Петра на скулах желваки заиграли.

 

«А ты?!»

 

А старуха только ревёт. Запыхтел Пётр, глаза кровью налились, ринулся он к матери…

 

«С-сука!»

 

Бабка от сыновней оплеухи так с ног и повалилась, а Петра уж и след простыл.

Бабка Дуня на полу возится, встать пытается, да подвывает тихонько. Дарья на стуле из стороны в сторону раскачивается, лицо в кулачок сморщилось, тянет тонким голоском: «И-и-и-и…» Таисья смирненько сидит, смотрит на недоеденную картошку в тарелке, да царапает себя под столом иголкою.

 

А Пётр к Октябрине кинулся, хотел бабкин грех исправить, но лишь только вошёл, лишь посмотрел в дочерины глаза, - и понял, что врать более не сможет…

 

Часа уж через два шла Таисья мимо Октябрининой комнаты и увидела, как оттуда папка выходит – едва на ногах держится. Прикрывает он за собою дверь, а из комнаты стон доносится. Слабый, еле слышен он, а такая в нём тоска и ужас, что волосы дыбом… Дрогнули у папки руки, выронил он книжку, которую к груди прижимал, словно драгоценность великую… Упала книжка, зашелестела, развернулась... Дорогая, в хорошей обложке, название золотыми буквами выведено, на каждой-то страничке картинки, да такие красивые – красноармейцы с винтовками, кони скачут, кровушка рекой льётся, пионеры в горны трубят… А ещё – девочка с бритой головою на кровати лежит, а над ней доктора в белых халатах наклонились… Сразу признала ту книжку Таисья: её папка любил дочкам вслух на ночь читать, чтобы мужество в них воспитывать…

 

… Упала книжка на пол, посмотрел на неё Пётр… Потом на Таисью взгляд беспомощный перевёл.

 

«Что ж я ещё-то могу?..»

 

И пошёл прочь, руками за стенки хватаясь…

 

… Проснулась Таисья среди ночи, словно кто толкнул. Темнота в комнате – хоть глаз выколи. Мурлыка в ухо сопит, опять на подушку пришёл, стервец. А папка с мамкой не спят, шепчутся.

 

«Дашута, ну, давай, а?.. Или не люб я тебе уже?..»

 

«Да ты сдурел, что ли, кобель старый?!.. Доченька наша… Октябриночка… а ты…»

 

«Ей-же богу, Дашутка!..»

 

«Эва, как запел!.. Да был бы бог на свете – другую бы забрал у меня!..»

 

Всхлипнула мамка, а папка-то уже прямо в стон:

 

«Ну, Дашута, ну, пожалей!..»

 

«А коли эта проснётся?..»

 

«Глупая ещё… не поймёт…»

 

Таисье пить хотелось до смерти, а кровать родительская целую вечность скрипела… Наконец, стихло всё. Захрапел папка. Мамка вздыхать перестала. Поднялась потихоньку Таисья и пошла, крадучись, на кухню, а когда обратно возвращалась, услышала, что в Октябринкиной комнате разговаривают. Не знала ещё Таисья, что чужие беседы подслушивать негоже, подошла к двери, ухо к щёлке приложила…

 

«Господь с тобою, миленькая, да за что ж тебя, голубку белую, в ад-то посылать?..»

 

«Так ведь… грешница… в бога не верую!.. Ничего… нас там… много таких будет… не соскучусь…»

 

«Ох, замолчи, замолчи!..»

 

«А что, бабка… про чертей-то… со сковородками… да про смолу кипящую… неужто всё правда?.. Аль враки?.. Ничего… на месте… выясню…»

«Ой, молчи, ради Господа, не ведаешь ты, глупая, что говоришь!»

«Ведаю, бабка… мне хоть в огне гореть… хоть в смоле кипеть… зато буду я… буду… не умру… не исчезну… Что ж ты… так смотришь?.. Разве… есть что… хуже смерти-то?..»

 

 Долго молчала старуха. А когда заговорила, не узнала Таисья бабкин голос.

«Ах, девочка…  Хуже самой злой смерти – жизнь моя окаянная. Вижу я,  как вы, чадца мои любимые, во зле погибаете, и думаю: лучше было бы мне никогда на свет не родитися!..» 

 

… День к полудню шёл, Таисья на полу в коридоре сидела, задумавшись, а больше дома никого не было, если Октябрину не считать. А её уже и не считали, потому как в последнюю неделю она почитай что в себя-то и не приходила. Папка с мамкой даже отпуск на работе взяли, чтобы не пропустить, ни на шаг от дочери умирающей не отходили, а тут вдруг оба подевались куда-то. А бабка Дуня, известное дело, тотчас как они ушли, в церковь отправилась. Правда, вернулась быстро. Да не одна.

 

«Вот, батюшка… Сюды пройти извольте… Не разувайтесь, что вы, Господь с вами, полы-то грязные, не до того хозяйке…»

 

 

Суетится бабка, кланяется, ручки свои сухонькие потирает – волнуется… А следом за ней дядька с бородою идет: и сам пузат, и портфель его старый тоже. Одет дядька небогато: штиблеты стоптанные, брючки потёртые, да плащик непонятного цвету. Зашёл дядька в прихожую, плащик снял, что-то развязал у себя на пузе, - и пузо сразу вдвое уменьшилось. Развернулась длинная, до полу, одёжа, глянула Таисья и обомлела: стоит перед нею самый настоящий поп в рясе, с крестом! Вскочила девочка в испуге, к стенке прижалась, уши на всякий случай ручонками закрыла: а ну если поп их надрать захочет, как папке в детстве?

 

Но попу не до неё было. Расстегнул он свой портфель, достал из него книжку старую, да ещё как будто бы рушник свёрнутый, только сверкал тот рушник золотым шитьём.

 

«Ну, Евдокия Егоровна, ведите, да поскорее, а то, не дай Боже, застанут нас… Как зовут-то внучку?»

 

«Таисьей, отец Олег… Что ж ты, Таюшка, не дичись, подойди под  благословеньице…»

 

Поп Таисью только теперь заметил. Посмотрел удивлённо и молвил с досадой:

«Да не про эту спрашиваю, а про больную! А потом, говорил же я вам, чтоб свидетелей не было, а тут на тебе! Проболтается ведь, несмышлёная, как пить дать, проболтается, худо нам всем будет!»

 

Глаза-то у попа красные, будто болен он или не выспался, а во взгляде страх притаился…  Да и весь батюшка понурый какой-то, замученный, не грозный совсем… Таисья, однако ж, поближе подойти не спешила, поняла, что недоволен ею поп - стоит, бородой качает с укоризной… А бабка ещё больше волнуется, так и мельтешит.

 

«Не прогневайтесь, отец Олег, не скумекала я, старая. Да вы не бойтесь, Таюшка не выдаст, послушная она у нас, тихенькая, ужо я-то закажу ей, чтоб молчала… Вы простите меня, глупую, а только что ж теперь-то, дело, почитай, сделано… Не уходите, не откажите в милости, а я вас отблагодарю, не сомневайтеся… Ой, не покиньте нас, ради Христа, помирает ведь совсем отроковица Октябрина!»

 

Едва не уронил поп свой портфель.

 

«Октябрина?! Что ж вы мне голову морочите?! Позвали напутствовать, а она у вас даже не крещёная?!»

 

Замахала бабка руками.

 

«Что вы, что вы, батюшка! Нешто я не понимаю! Крещёная она, крещёная! Никто про это не ведает, только я одна… Сама ж я её и крестила, А нарекла её во святом крещении Ириною, Ирочка она у нас, стало быть…» - тут и заплакала бабка.

 

Вздохнул поп.

 

«Что ж сами-то, отчего священника не позвали?»

 

«Господь с вами, отец Олег, да разве пошёл бы ко мне священник? Сын мой тогда дома был, а он, известное дело, главный был на всю округу вашего брата ненавистник, уж простите меня за таковые слова… Молодой, горячий, и первая радость для него была, как бы из пистолета своего по святому кресту пальнуть!..»

 

Побледнел поп. А бабка не заметила, дальше рассказывает.

 

«А она, Октябринка-то, слабенькая родилась, лишь увидела я её, так и поняла – не выживет… Не думайте, батюшка, я всё как положено сделала! Три раза крещенской водою побрызгала, сказала, что следует… А уж как я просила Божью Матерь, чтоб жива осталась внученька моя – неотступно, денно и нощно молила Пречистую!.. Услыхала Она, исполнила молитву мою!.. Выжила внучка, слава Тебе, Гос…»

 

Собралась бабка перекреститься, только что щёпоть ко лбу поднесла, - и упала рука, а сама бабка на стул повалилась, залилась слезами пуще прежнего…

 

«Ох, кабы знала я, что далее-то будет, - верно, смирила бы сердце своё окаянное, отпустила бы пташку мою на Небушко, в самые руце Господни!.. А так, погубила, выходит, душеньку чистую… Едва в ней, малютке, разум проклюнулся, как начал Петруша учить её на святые иконы плеваться, на церковь Божью ругаться, стишки хульные говорить… Зайдут, бывалоча, к нам в избу товарищи его партейные, да удивляются, отчего у нас иконы висят… А сынок цигарку от лампадки прикурит и смеётся… Мол, дочку воспитываю, а иконы – это пособие, говорит, по научному, значит, атеизьму… Позовёт Октябринку, велит ей взять сажи, да намалевать «вон тому, с книжкой», усы, али ещё чего… А она и рада стараться, глупенькая…»

 

Горюет бабка, а поп не больно-то слушает - беспокоится, мнётся с ноги на ногу, на дверь поглядывает…

 

«Ну-ну, полно… Что ж теперь-то себя корить, Евдокия Егоровна, сделанного не воротишь… Видать, была на то воля Божья, нам, грешным, Его пути неведомы… А уж коль скоро раскаялась отроковица Ирина в содеянном, да пожелала перед кончиною со Христом соединиться…»

 

«Ох, батюшка, да если б оно так было!.. Уж как я её, Октябринку, уговаривала исповедаться, да Святых Таин причаститься, а она ни в какую… Говорит: как же я, бабка, клятвам своим пионерским изменю-отрекусь? Хоть, говорит, и не верю я уже ни во что, а всё ж…»

 

Рассердился поп.

 

«Так для чего ж вы меня сюда притащили?! Я по вашей милости головой рискую, и не только своей, а вы!..» - и хотел уж золотое полотенце и книжку свою обратно убрать, но бабка Дуня так в него и вцепилася.

 

«Ой, батюшка, смилуйтесь, пожалейте душу крещёную! Отколе ж мы с вами знать можем, что подумается голубке моей бедной в смертную минуту?! Может, и захочет она святое напутствие принять, а поздно будет!..»

 

Задумался поп.

 

«Вот что, матушка. Последнюю попытку даю. Идите сейчас к внучке, да попытайтесь убедить. Пять минут вам на всё про всё. Коли вновь откажет – не взыщите, ничего я поделать не смогу…»

 

Бабка на колени рухнула.

 

«Да как же я её уговорю, батюшка?! Она, бедняжка, который день в себя не приходит!..»

 

Вырвался поп от бабки в сердцах, добро своё в портфель покидал, плащ с гвоздика сдёрнул, дверь распахнул… А бабка вскочила, прямо как молодая, наперерез кинулась, на самом пороге остановила. Попытался поп её отодвинуть, а бабка вдруг выхватила что-то из-за пазухи, суёт ему, а сама бормочет, ровно полоумная:

 

«Не побрезгуйте… Я ж знаю… Дитёнок у вас… матушка болящая… Надобно вам… Сколь годов… на смерть копила… да что уж, и так похоронют, небось… Примите ради Христа… А коли мало, так я достану… вот вам истинный крест!..»

 

 

Смотрит Таисья на сутулую поповскую спину и гадает: уйдёт, али останется?.. Постоял поп на пороге с минуту, вздохнул тяжко, а потом говорит, тихо так:

 

«Не надо, мать, не божись - грех… А с этим… давай, что ли, по-честному - пополам…»

 

Пошуршал поп чем-то, в портфель поглубже запихал, повернулся, обратно в прихожую шагнул, и бабка Дуня следом, аж светится вся от радости. А за бабкой Дуней – удивилась Таисья – вошёл в прихожую мальчик.

 

Людмила Дунаева

 

Продолжение следует... 

 


Оставить комментарий

Комментарии: 0