Cвет моей души. Ч I гл 3

 

 

Недолго спала Таисья, даже и сна никакого увидеть не успела. А разбудили её шаги и голоса чужие, незнакомые…

 

«Левей заноси!.. Подай на меня!.. Не вишь – в дверь не пролазим?.. Ну, вот, теперь шабаш…»


Продрала Таисья глазёнки и видит… Два санитара с пола подымают что-то белое, длинное, да на Октябринкину кровать кладут. А вокруг папка с мамкой суетятся, накрывают это одеялом, подушки попышней взбивают, а оно, белое-то, лежит и не шевелится… Только как скользнула из-под санитаровой руки будто бы толстая чёрная змея –  так и признала Таисья в змее этой Октябринкину косу… А разглядела всё остальное – и завопила от ужаса благим матом.

 

Метнулась Дарья к младшей дочери, рот ей зажала, зашептала горячо:

«Не смей!.. Молчи!.. Молчи, ради Христа!.. Убьёшь ведь её совсем, глупая!..»

Ни слова не поняла Таисья, а с перепугу Дарьину ладонь до крови укусила. Схватила мамка дочь за волосы, дёрнула так, что искры из глаз посыпались, и дух перехватило… Крик сам собою оборвался, а когда отплясали перед очами звёздочки, увидела Таисья, как это, белое, повернулось в подушках, и открылись на нём - там, где у человека глаза бывают, две словно бы дыры чёрные, и молвило оно чуть слышно:

 

«Тая!..»  

 

Ахнули родители, руками всплеснули, на колени перед кроватью пали и завопили наперебой не хуже Таисьи:

 

«Признала!.. Заговорила!.. Доченька!.. Звёздочка!.. Господи, радость-то какая!..»

А Октябрина бедная только на Таисью глядит, а Таисья на неё, как зачарованная… Глядит, а узнать не может… Умом-то понимает, что она это, сестричка её любимая, а глаза слезами так и туманятся, не желают смотреть…

Где же ты, краса юная девичья пропала? Или украла тебя чья-то сила злая, безжалостная? Украла, да унесла, да по дебрям лесным, по трясинам бездонным всю разметала, развеяла?.. Где румянец нежный потерялся – там выросли алые цветы, где смех весёлый рассеялся – забил из земли ключ хрустальный, где взор нежный угас – запоёт по теплу соловейка…

 

          

 

Гун Карл Федорович. "Больное дитя"

 

 

Личико у Октябринки всё на кости натянулось, как у Смерти с косой, которую Таисья в книжке на картинке видала… Кожа тусклая, старая, губы серые, глаза совсем провалились, синевою их обвело, и словно обрыдло им видеть белый свет…

 

Долго, долго глядела Таисья на сестру, и чем дольше глядела, тем меньше становилось страха, таял он, словно вешний снег на солнце, а из-под него жалость пробивалась бурной рекой… Слезла девочка со своей кроватки, подошла к сестричке, тронула осторожно руку тонкую, лёгкую, как тростиночка… Чуть как будто бы усмехнулась Октябрина:

 

«Страшная, да?..»

 

Занялось у Таисьи дыхание, в горле горько стало и тесно, обожгли его слёзы горючие, но не заплакала девочка, удержалась…

 

«Что ты, бог с тобой, Октябриночка!.. Краше тебя нет никого на всём белом свете!.. Вот вырасту я и поеду в Москву  к товарищу Сталину… Попрошу его, чтобы сделал он такой закон, чтобы стала ты сказочной королевой!..»

 

Сказала – и вспыхнула в душе огненным цветком внезапная радость!

 

«Ах, сестрёнка! Помнишь ли?.. Тогда… Как вы ещё с папкой-то бранились… Сказала ты потом, что звал тебя кто-то из Солнечного замка!.. Так то ж сам Солнечный Король был, не иначе!.. Полюбил он тебя!.. Придёт за тобою!.. Беспременно придёт!..»

 

Вздохнула Октябрина тихонько, едва приподнялась исхудалая грудь:

 

«Сон это был…»

 

А у самой глаза на мокром месте стали… А Таисья головой помотала, улыбаючись.

 

«Нет, придёт, придёт!.. Я знаю… Хотя нескоро… Через сто лет… И хорошо… А то рано тебе жениться… А там и я вырасту… Не так плакать буду, когда уйдёшь…»

 

Ничего не ответила Октябрина, только посмотрела тоскливо, а из запавших глаз две слезинки выкатились…

 

Тем временем подобрали санитары с полу носилки, а доктор папке с мамкой обсказывать начал подробно, как теперь Октябрину кормить-поить, да беречь, не волновать, не расстраивать, а иначе худо будет… А вот эта девочка маленькая пускай лишний раз тут не крутится, не беспокоит… И кота тоже уберите, негигиеничный он, мало ли, какую заразу притащит… А читать Октябрине надо вслух книжки спокойные, не грустные и не весёлые, да понемножку, чтоб не утомилась… И добавил шёпотом, чтобы больная не услыхала: ежели всё будете исполнять, как велено, то, глядишь, до зелёных листочков и протянет ваша девочка…

 

Захлебнулась мать рыданием, обнял Пётр жену за плечи, и отправились родители врачей провожать. А Таисья на кухню побежала, взяла цветочек в стаканчике и понесла Октябрине… Осторожно несла, медленно… Только что до комнаты дошла, а в дверях бабка Дуня стоит, далее не пущает.

 

«А ну, куды?.. Забылась сестричка твоя, заснула маленько, слава Богу!.. Не ходи, не буди… Не велел дохтур… А цветик свой дай сюда, я на стол поставлю, как проснётся красавица наша болезная, так ей и покажу… А ты ступай, милая, ступай со Христом!..»

 

… Кроватку Таисьину в ту комнату переставили, где мамка с папкой спали. И велели младшей дочке по квартире на цыпочках ходить а  в Октябринкину комнату отнюдь не заглядывать. А кот было туда сунулся – пинком вышибли и пригрозили в другой раз шкуру спустить. Только одно слышали Таисья с Мурлыкой: чтобы под ногами не мешались.  Они и слушались. Прижухнутся тихонько в коридоре напротив двери заветной, всё ждут, что дозволят им повидать Октябринку хоть одним глазком…

 

  Приходили из школы друзья-однокашники больную проведать – не пустили их… Соседки за новостями заглядывали – и с ними только в дверях шёпотом говорили и поскорее выпроваживали подобру-поздорову… Не хотели Пётр и Дарья горе своё с чужими делить. Сами же всякую свободную минутку около больной коротали, а когда надо было на работу идти, оставляли заместо себя бабку Дуню. Кабы не она, совсем зачахла бы Таисья от тоски. Но, по счастью, бабка иногда тайком в свою церковь отлучалась, ненадолго, правда, не как раньше, но всё ж таки успевала Таисья с сестричкой парой слов перекинуться, а дольше беседовать у Октябрины всё равно сил не было…

 

Только бабка за порог, а Таисья кота подмышку хвать – и в комнату. Октябрина день ото дня всё сохла да чахла, хотя вроде бы уж и некуда было. Увидит Таисью, улыбнётся краешком губ… Таисья кота на кровать посадит и сестрину руку исхудалую, прозрачную  положит осторожно на мохнатую котовью башку. А Мурлыка-умница сидит, не шевелится, только тарахтит тихонько, словно где-то далеко трактор работает… Послушает Октябрина и скажет:

 

«Пахота скоро… Весна!..»

 

За окном на дереве почки уж налились, а стена церковная в тени вся голубая, а по ней зайчики солнечные от открытых форточек так и прыгают… В комнате на столе цветочек в стаканчике желтеется. Любуется на него Таисья, сестре показывает:

 

«Ты смотри, как распустился! И растёт!.. Ну, ей-богу же, растёт! Вон, какой стебелёк длинный стал!..

 

Взглянула Октябрина – и потемнела вся.

 

«Не растёт… Не растёт… От смерти бежит… Да не сбежит… Завянет… Без корней-то… Не сможет он… коли нет их… оторвали… Не жизнь это… Обман… Бабья сказка… Сон пустой!..»

 

 Так и онемела Таисья… Так и оборвалось у ней сердце, так и кануло словно в глухой колодезь… От страшных сестриных слов будто ветер колючий, студёный в комнату ворвался, прогнал тепло весеннее, тело пронизал до самых костей… И с глазами вдруг что-то странное содеялось, изменилось в них зрение, как по злому волшебству: смотрят глаза, а видят всё как ненастоящее, будто на картинке нарисованное, и вовсе та картинка не красивая – тусклая, блёклая… Кажется – протяни руку, дотронься, и порвётся она, как старая бумага… А там-то, за нею – что?..

 

Была бы Таисья годками постарше – верно, тронулась бы умом от лютого страха. Но бог миловал: у маленьких-то любая беда криком да слезами выходит. Вскочила Таисья, ножонками затопала, головой затрясла, уши ладошками накрепко зажав…

 

«Нет! Нет! Врёшь! Не сказка! Не хочу! Злая! Злая, плохая Октябринка! Плохая! Не хочу!..»

 

 Схватила Мурлыку в охапку и опрометью вон кинулась. И вовремя: как раз в прихожей дверь заскрипела – бабка Дуня из церкви домой воротилась.

Прибежала Таисья в родительскую спальню, на кроватку свою ничком упала, кота чуть под собою не придушила. Извернулся Мурлыка, зашипел, да как ударит когтистой лапой! Ойкнула девочка, выпустила кота, лизнула  оцарапанную руку, похныкала немножко, потому что больно… И вдруг подумалось ей: так раз больно, стало быть, всё по правде, и жизнь вовсе не сказка, не выдумка, а самая что ни на есть настоящая!.. Вот и глаза снова всё как раньше видят… Обрадовалась Таисья. А чтобы покрепче увериться, побежала поскорей на кухню, открыла шкапик, в котором мать лекарства разные хранила, пузырёк отыскала с самым страшным снадобьем – с йодом…

 

Пришла Дарья домой, а на кухне весь пол коричневым заляпан. И Таисья сидит на подоконнике довольнёшенька. Ручонку измазанную мамке протягивает – мол, смотри, какая я храбрая, не сробела сама полечиться!.. Дарья за такое самоуправство дочь за уши оттаскала как следует, по попе изрядно нашлёпала, попеняла, что пол-то теперь перекрашивать придётся, а кому нынче этим заниматься?.. Учит мамка дочку, а сама удивляется: не плачет Таисья, не кричит, а вроде бы даже рада… Ну да бог с этим, не до неё теперь…

 

Отзвенела за окном капель, стаяли во дворе сугробы, убралась злодейка-зима восвояси. Апрельское солнышко землю пригрело, полопались на деревьях почки, вот-вот первые листики покажутся. Бегают по улицам весёлые ребятишки, пускают в лужах кораблики… А у Авдеевых в дому с каждым днём горе всё черней: помирает страдалица Октябрина.

 

 

 

Плачет Дарья, слёз не осушая, плачет бабка Дуня, даже Пётр плачет тайком, одна Таисья ходит, как бесчувственная. Взрослые рукой машут: маленькая ещё, не понимает… А девчоночка-то нашла себе заделье: иголку у матери стащила и колет себя ею потихоньку, когда никто не видит. Уколет – и смотрит, словно зачарованная, как на коже  капля кровяная набухает…

 

К Октябринке-то она с тех пор больше не заходила. Только под дверью слушала, как родные у сестриной постели напоказ веселятся, да врут, что, мол, вот лето настанет – и поправится Октябрина, и пойдут они все вместе в лес по ягоды, варенье земляничное варить будут, чай с пенками пить… Да только зря они так старались…

Однажды, - как раз мать с отцом и с меньшой дочерью ужинать сели, - прибежала на кухню бабка Дуня. Лица на старухе нет, губы прыгают, руки трясутся… Подавилась Дарья, побелел Пётр, вскочил –  самое страшное ему подумалось.

 

«Неужто?!..»

 

Покачала головой бабка.

 

 

 

Людмила Дунаева

Продолжение следует...

Оставить комментарий

Комментарии: 0