Свет моей души Ч1 гл 2 (продолжение)

 

«Выслушала я наставника моего, поблагодарила, а на душе вдруг так смутно стало… Подумала я, что не место тому чудесному граду на нашей земле. Тут ведь и дожди, и зима, и всякая грязь… И никакое электричество не даст такого света, какой в сердце моём живёт, и никакой алмаз не будет сверкать так ярко, как сверкают перед взором моим те стены дивные… 

Уразумела я, что никто на белом свете не поймёт мыслей этих, и оттоле сокрыла я тайну мою в себе и печатью молчания накрепко запечатала. И лишь тебе, сестрёнка, шепнула о ней украдкой, потому что так и рвётся она из души моей наружу, так и просится… Да и не могла я с тобой, малютка, радостью моею не поделиться, потому что люблю я тебя более всех на свете. Не в добрый, видно, час решила я открыться тебе…»

 

Умолкла Октябрина, вздохнула, рукою по челу в задумчивости провела… Видит Таисья: вроде, успокоилась немного сестрица, и у самой от сердца отлегло. Кажись, миновала беда… Как вдруг вздрогнула Октябрина, и словно тень на лицо её прекрасное пала, страшно изменилось оно, и в очах злобные огоньки загорелись. Вскочила девица на ноги,  взором невидящим в стену вперилась, руки стиснула аж до хруста… А из горла-то не людская речь, а словно лай собачий рвётся – дикий, отрывистый.

 

«А ему больше не верю!.. Учил гордой быть… непокорной… а сам!.. Неужто всё на словах только?!.. За что ж тогда биться?.. Что ж тогда впереди?!.. Светлое ли будущее?.. Ад ли кромешный?.. Снаружи – красно и приглядно… а внутри – гниль, тьма зловонная… Коли все такие, как он!..»

 

Таисья и доселе рассказ сестрин через два слова на третье понимала, а теперь и вовсе запуталась, только глазами хлопала, рот распахнувши… А Октябрина вдруг закричала, да так громко, что от крику того с ветвей за окном снег посыпался! Тут уж и Таисья завопила с перепугу, а сестрица-то её рухнула на пол, как подкошенная, зарыдала, забилась головой о крашеные половицы… Мать с кухни мигом примчалась, заохала, кинулась дочь старшую с пола подымать, да не тут то было! Не далась Октябрина, ещё пуще расходилась. А бабка Дуня и вовсе пособить ничем не может, сама еле на ногах стоит, только ойкает да крестится… А там и соседки тётка Лександра, да тётка Нюра, да баба Катя подоспели, да и на нижних этажах двери захлопали…

 

«Что стряслось-то?.. Убили когось?.. Батюшки, никак пожар!.. Караул, грабю-у-ут!..»

 

А Октябрина уже и руки-то в кровь сбила, и всё лицо себе ногтями исцарапала, а никак не унимается, голосит так, будто огнём её жгут, али тупым ножом режут:

 

«Изверги!.. Окаянные!.. Что вы со мною сделали?!..»

 

Уж и водой её отливали, и по щекам били, и спирт вонючий на ватке к носу подносили, и капли валерьяновые капали, а всё без пользы… Только и успокоилась бедняжка, когда дыхания в ней почти не осталось. Обмякла, вытянулась, личико восковое сделалось, словно у мёртвой… Подняли её бабы с пола, раздели, на кровать положили…

 

 

«Укрыть надобно потеплее… Дохтура бы позвать!.. А Пётр-то где?.. А кто ж его знает!.. Носит где-то нелёгкая!.. Дома беда, а он!.. Одно слово – мужик!..»

 

Повздыхали соседки, посетовали, посудачили, да и разошлись: у всякой свои дела, своя ноша, своя судьба на плечах… Остались у постели только Дарья, да бабка Дуня. Дарья над дочерью наклонилась, плачет, слёзы на подушку так и капают.

           

«Ты взгляни на меня, дитятко родимое!.. Скажи мне хоть единое словечко!.. Или чем я тебя обидела? Или плохо тебе со мною жилося? Что ж ты смотришь, ровно не узнаёшь меня?..»

 

И бабка Дуня в уголку бормочет, да лицо своё старое, сморщенное концами платка утирает.

 

«Ах, Матерь Божья, Пресвятая Богородица!.. Отче Николае!.. Архангеле Михаиле!.. Спаси и помилуй нас, грешных!.. Сохрани от страха бесовска!.. Нешто, Дарьюшка, сходить мне по батюшку?..»

 

Так и вскинулась Дарья.

           

«Да вы, мама, с ума сошли, что ли?! Провалитесь вы с вашими попами! Мою девочку лечить нужно, а вы её отпевать вздумали?!»

 

Не обиделась бабка.

 

«Так и я про то ж, доченька, лечить надобно, кто спорит! Да только… А ну как болезнь эта непростая?..»

 

Нахмурилась Дарья.

           

«Думаешь, испортили её?»

           

«Всяко бывает, милая. А вот мы спытаем. Есть у меня святая водица, ежели брызнуть ею на человека, в котором бес, - не стерпит он, закричит, а коли нет…»

 

«Так тащи свою воду скорее, старая, покуда Пётр-то не вернулся!»

           

Долго шаркала старуха по коридору, в каморке своей возилась, склянками звякала… насилу дождалась её Дарья назад.

           

«Сейчас-сейчас… погоди чуток… Ну, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!..»

           

Не шелохнулась Октябрина, ни звука не издала… Так и лежала, бедная, пустые глаза в потолок уставив, и не почуяла, как святая вода на лице её со слезами материными смешалась… Перекрестилась бабка.

           

«Ну, слава Те, Господи, чай, не бес это, а стало быть, так, что-нибудь… Глядишь, ночку поспит, а к завтрему-то и поправится!..»

           

Вздохнула Дарья.

           

«Да уж кабы так… Ну, что там гадать, увидим… Утро вечера мудренее…»

           

Поправила одеяло, поцеловала дочку в бледный лоб и вышла тихонько. И бабка за нею потащилась. А про Таисью так никто и не вспомнил…

           

А папка всю ночь где-то шатался, воротился, когда уж рассвело, пьяный. Пришёл и диву дался: дома дверь нараспашку, соседи на лестнице толкутся, а сквозь толпу два санитара носилки тащут, и лежит на тех носилках дочь его старшая, любимая, Октябрина. Лицо у неё огнём горит, никого не слышит девица, не узнаёт… За носилками Дарья расхристанная, простоволосая бредёт, воет, как по покойнику, всё норовит санитаров за руки ухватить…

           

«Ой, лишенько! Ой, горюшко! И куда ж вы её тащите, проклятые?! Не пущу, ой, не пущу, кровиночку мою!..»

           

За Дарьей доктор идёт – важный такой, а вокруг него тётка Лександра с тёткой Нюрой увиваются, всё хотят подробности вызнать. Доктор только рукою машет.

           

«Случай сложный, лечить будем, а там как бог даст…»

 

И настала с тех пор дома жизнь скучная, скудная. Папка с мамкой ходят, как потерянные, всё шепчутся по углам, да вздыхают горько. Октябринке доктор прописал супчик куриный, да морс клюквенный, потому как другой еды нельзя, организм не принимает…  В магазинах-то ни кур, ни клюквы отродясь не видали, стало быть – на рынок, а там всё втридорога, да и не всегда сыщешь… Тогда бегут родители в частный сектор. Пётр уже и портсигар свой серебряный сбыл, Дарья – серёжки золотые, прабабкино благословение, берегла ведь пуще глазу… Сами-то одной картошкой, да чёрным хлебом питаются, чай пьют без сахару, а и кладут того чаю самую малую щепоть… Свет по вечерам почти не зажигают, чтоб за электричество много не платить, да ругают бабку Дуню, которая так и норовит последние гроши в церковь снести, свечку поставить...

 

А Таисья и вовсе осталась сама по себе. Сама встанет утром, сама оденется, во что и вчера, волосики кое-как пригладит, выйдет к столу… Сунет ей мать молчком тарелку с тремя картошками – вот и весь завтрак. Как-то один раз по недомыслию спросила глупенькая, а отчего масла нет – и получила вместо масла подзатыльник: сердце-то Дарьино от такого вопроса кровью облилось, вот и не стерпела мать, отвела душу… Да тотчас и заревела сама, приласкала дочку меньшую, а под рукой головёнка вся уже в колтунах спуталась – раньше-то Октябрина сама сестрёнку каждое утро причёсывала, а теперь некому стало… Матери на работу надо поспеть, а перед тем ещё куру сварить и морс, да в больницу снести…

 

Отдёрнула Дарья руку, оглядела меньшую дочку, да так и ахнула. Чулки какую неделю не стираны, на коленках – дырья, платьице помято, да заляпано, личико грязное, в разводах… Всплеснула Дарья руками.

 

 

«Ах ты, боже мой, святые угодники, и что ж это за чучело такое?! А ну, снимай с себя всё и в ванну марш!.. Да гребёнку захвати!.. Батюшки, а времени-то!.. Ах ты, неряха, грязнуля, хрюшка несчастная! Что ж ты не подойдёшь, не скажешь, что чулок порвался? Али немая? Али я сама всё упомнить должна?! Господи, и за что мне беда такая?! Что стоишь, страхолюдина? Два раза тебе повторять?!»

 

Очень торопилась Дарья. Мочалку впопыхах схватила отцовскую, жёсткую, чуть всю кожу с Таисьи не содрала. А как начала гребешком железным волосья спутанные рвать – так едва удержалась девчушка, чтоб не зареветь в голос. Да поняла, что нельзя, иначе ещё хуже будет. Губёшки закусила, да тишком слёзки утирала, чтоб мать не заметила...

 

Напялила мать на неё всё чистое, косюлю заплела потуже и велела сидеть тихонько и не шалить, хотя Таисья и без приказу день-деньской только этим и занималась. Схватила Дарья узелки с курой да с клюквой – и только дверь хлопнула. А Таисья в комнату пошла, села у окошка, взглянула на пустую Октябринкину постель – и заплакала. Тело-то всё после мочалки горит, болит головушка от тугой косицы, а пожалиться некому… Вдруг почуяла Таисья под рукой что-то мягкое, тёплое, глянула – а это Мурлыка пришёл.

 

Вспрыгнул кот на девочкины колени, ухом об её подбородок потёрся, мурлыкнул… А в зубах мышь. Это Мурлыка, как еды не стало, принялся о хозяевах заботиться. Что ни день - добычу тащит, кладёт на стол, да ждёт похвалы. А вместо того - то Дарья его по морде тапком, то Пётр хлыстом вытянет… Вот и стал тогда кот мышей своих Таисье приносить. Уж она-то не обидит, спасиба для кота не пожалеет, приголубит, скажет ласково: «Кушай, Мурлыченька, сам, я не голодная»… Схрумкает Мурлыка мышь под столом, оближется, и снова на колени заберётся, так и сидят они с Таисьей у окошка, смотрят на дерево, да на белую церковную стену и думают каждый свою думушку…

 

Долго ли коротко ли, а пришла, наконец, весна. На прогалинах травка зазеленела, а однажды пошла Таисья погулять и нашла на горушке, на солнечном припёке, первый цветочек жёлтенький. Обрадовалась, понесла матери подарить. Дарья почему-то дома была, а не на работе, и не в больнице. Сидела на кухне у стола скушная, руки свои тяжёлые, сработанные, на колени уронив. Протянула ей Таисья цветочек, взглянула на него Дарья – и вдруг схватила младшую дочурку в охапку, к себе прижала и залилась бурными слезами.

 

«Ах ты, чадушко моё бедное, бесталанное! Сердечко моё золотенькое! Чем я, дура старая, ласку твою заслужила?.. А ты возьми свой цветочек, да поставь в водичку: нынче Октябринка наша домой ворочается, может, ещё порадуется она красной весне!..»

 

У Таисьи-то всё внутри от радости так и запрыгало.

 

«Ой, мамочка, да неужто ворочается? Видать, вылечил её доктор?»

 

Поднялась Дарья, отвернулась, стала кастрюлями греметь, а сама украдкой с лица что-то смахивает, да носом шмыгает, и голос у матери странный какой-то…

 

«Уж вестимо, вылечил… Сказал – всё, что мог сделал… Да ты садись, поешь, ты ведь, верно, проголодалась… Вот тебе лапка куриная, кушай, милая…»

 

«А Октябрине?»

 

«А ей уж ничего не надобно…»

 

Набросилась Таисья на курицу – ух и вкуснотища! А мамка ещё и добавки дала – ну чисто праздник, прямо как седьмое ноября!.. Наелась девочка, потяжелела у ней головка, глазки от нежданной сытости так прямо и закрываются. Пошла Таисья в комнату, прилегла на свою кроватку, да и уснула счастливая…

 

Людмила Дунаева

 

Продолжение следует... 


Оставить комментарий

Комментарии: 1
  • #1

    Юлия (Вторник, 30 Август 2016 13:50)

    очень интересно!!! хочется продолжения!!!