Свет моей души. ЧI гл 2

 

Не слыхала Таисья, как сестра из школы воротилась… Взглянула – стоит Октябрина на пороге детской, на отца смотрит, взор спокойный, разве что удивлённый малость самую… А папка-то злится, аж усы встопорщились! Вот невидаль: никогда ещё он на Октябринку не гневался! Испугалась Таисья: неужто словами своими на любимую сестричку беду накликала? Эх, знать бы ещё, что не так сказала, чтобы впредь-то поостеречься!..  


 

Долго молчал Пётр, на старшую дочь исподлобья глядючи. Тяжел был тот взгляд, да только не смутил он красавицу пионерку ни капельки. Гордо на отца посмотрела, подбородок вздёрнула, плечи расправила Октябрина… Тут уж папка не стерпел.

           

«Что смотришь, будто подвиг совершила? Глаза-то спрячь, да голову нагни, когда отец ругает! Долу гляди, тогда, может статься, ремня и не сниму!..»

           

Сверкнула Октябрина чёрными очами, ещё более стан стройный выпрямила, косу тяжёлую за спину перекинула, молвила бесстрашно:

           

«Ты сначала объясни, в чём неправда моя, а там уж я подумаю, надо ли мне перед тобою виноватую лепить.  Дурного ничего я за собой не знаю, не ведаю, а попусту пионер ни перед кем унижаться не должен, будь то хоть отец родной! А ремень снимать поберегись: наше советское детство Конституцией охраняется!»

 

             

Вскочил на ноги Пётр, словно его подбросило.

           

«Да ты, негодница, никак мне грозить осмелилась?! Сама-то хороша! Пионерка, говоришь?! А кто сестре своей младшей, несмышлёной, голову небылицами старорежимными забивает?! Что это ещё за господа добрые-предобрые на небесах живут, а?!  Ангелы-архангелы, херувимы да серафимы?! Ты, может, реакционерам церковным тайно сочувствуешь?! И что это за уклон у тебя монархический? Рабочий класс по всей земле, не щадя живота своего, с гидрою мирового империализьма борется, а будущая комсомолка байки про царей-королей сочиняет! Ага, тебе и возразить нечего! Ну, что молчишь?!»

           

Пожала плечами Октябрина.

           

«И не молчу я вовсе, а жду, когда мне слово дадут. Не ты ль сам учил меня, что собеседника выслушать подобает, не перебивая? Вот я и слушаю, хотя ты, папа, глупости говоришь и напраслину на меня возводишь…»

           

Лицо у папки совсем страшное сделалось. То он весь красный был, а теперь побледнел, как смерть, кулаки сжал, губы дёргаются… Зажмурилась Таисья: а ну как отец драться начнёт, что тогда?! Это ведь будет не как наши с ихними, когда всё понятно, кто плохой, а кто хороший! Они-то оба хорошие, и папка, и Октябринка, обоих любит Таисья больше жизни своей! Ох, господи, страсти какие!..

           

«Ах ты, соплячка! Меня дураком называть?!»

           

«Ударишь – жить не буду!»

           

Замерло у Таисьи дыхание, а в комнате вдруг такая тишина сделалась, будто бы и не было здесь ни единой живой души… Аж воздух зазвенел. Но недолго было ему звенеть, - лопнула тишина, как струна у папкиной балалайки: ударили по полу быстрые шаги, да дверь грохнула так, что стены затряслись. Распахнула Таисья испуганные глазёнки  и видит: стоит Октябрина посреди комнаты одна.

           

Лицо у сестры белое, словно простыня, дрожмя дрожит Октябрина, дышит тяжело, будто сейчас одним духом по крутой лестнице взбежала. А взор-то как огнём полыхает, и ясно, что не со страху всё это. Бормочет красавица бессвязно, словно в бреду.

           

«Так-то он!.. Руку на меня хотел!.. Коммунист!..»

           

Ещё пуще перепугалась Таисья: а ну как сестра разума лишилась? И теперь приедут за ней страшные доктора, наденут долгую крепкую рубаху, свяжут рукава за спиною, да и увезут в сумасшедший дом, как соседа дядю Колю, который прошлым летом нагишом во дворе зелёных чертей гонял!..  Затряслась Таисья, хотела мамку на помощь кликнуть, или хотя бы бабку Дуню, а из горла только писк идёт, не громче комариного, сама-то себя еле-еле расслышала… Вздрогнула Октябрина, голову повернула:

           

«А, это ты, дурёха моя!..»

           

Тут оставила её силушка, ноги резвые девичьи подкосились, опустилась Октябрина прямо на холодные половицы. Из очей-то ясных слёзы горькие так и хлынули, да не заметила того пионерка: долго смотрела, не мигая, в угол, словно что ужасное там ей чудилось… А потом заговорила глухо, будто без голоса:

           

«Зря ты, Таиська, Солнечное Королевство при нём помянула!.. Да то не твоя вина, не казнись. Сама я оплошала - не велела тебе молчать и никому ничего не сказывать!.. А ведь ведала: не понравится ему моя сказка!.. Кабы в ней про трубы и барабаны, про сабли да штыки говорилось, - тогда другое дело… Да только не могу я  больше об этом… Давно уж… Летом два года тому будет, как я в лагере пионерском у штабной палатки в свой черёд на часах стояла… Той ночью, сестрёнка, жизнь моя будто навсегда закончилась!..»

           

«Помню, уж после полуночи оно случилось. Глянула я на небо – а там звёзды крупные, яркие, сверкают-подмигивают, словно в гости приглашают… Подумалось мне: кабы стала я птицей, улетела бы туда, к ним… А потом вспомнила: ведь там, за небом нашим синим, - холод лютый и пустота бесконечная, и нет в ней ни смысла, ни разума… Страшно мне стало, ох, как страшно! Зажмурилась я, да поздно было: пустота эта через глаза в самое сердце мне пролилась, словно смертный яд, всю-то душу мою выстудила!.. Еле достояла я стражу свою, легла спать, а сон нейдёт... И так холодно мне, хотя ночи стояли тёплые, душные… Лишь к рассвету задремала маленько, а там горнист уже побудку трубит. Поднялась я со всеми вместе, а никто и не заметил, что меня-то и нет! Другая девочка ходит, говорит, улыбается, смеётся даже, только внутри она вся мёртвая!»

 

 

«Пьёт девочка воду чистую, родниковую, а прохлады её не чует, слушает песню звонкую, весёлую – и не слышит… Идёт с отрядом по лесу, а сама как будто в стороне стоит, смотрит на себя издали и плачет без слёз... Ах, если б услышала земля тот плач, - разом бы все цветы на ней завяли, все ручьи пересохли! Да не слыхала она ничего, и никто не слыхал: в себе я беду свою таила, вида не подавала, хотя не светел стал мне ясный день… А хуже всего ночью.  Закроешь ли глаза, откроешь ли – а перед взором во тьме кромешной всё одно: страшные звёзды горят ледяным огнём...»

 

«Ты, чай, помнишь, как я, домой из лагеря воротившись, по ночам лампу тайком зажигала… Всё из-за звёзд этих окаянных… Совсем невмочь мне стало, и хотела уже я, сестрёнка, жизни себя лишить. И вот, лежу я однажды ночью, думаю чёрную эту думу, как вдруг словно бы ветерком лёгким на меня повеяло: примерещился мне не то дворец, не то целый город красоты неслыханной, неописанной, весь словно из хрусталя, аль из алмаза, а то может быть и просто из воздуха, только из очень чистого… Будто стоит он высоко-высоко – на облаках или ещё того выше… И свет от него тёплый, ласковый и как бы разумный - всю-то вселенную он просвещает даже до самых далёких звёзд!.. Коснулся меня этот свет лишь единым лучом, а вся тьма из сердца исчезла!.. Уснула я в тот же миг, - а до того ведь столько ночей не спала! – и только чуяла сквозь сон, словно смотрит на меня кто-то тихим взором и зовёт к себе… И сладок тот зов так, что и сказать невозможно! И мнилось мне, что всё это правда: и голос, и дворец…»

 

 

«Ах, век бы мне спать и не просыпаться! Да нельзя: утро настало. Поднялась я с постели здоровёшенька, от хворобы моей лишь  самая малая толика где-то на самом донушке притаилася. А с таким-то пустяком справиться немудрено - надобно лишь дело себе найти, да такое, чтобы ни минутки на глупые мысли не оставалось. И было у меня такое дело, даже за болезнью не вовсе позабытое: учиться, как велит партия Ленина-Сталина, к борьбе за дело революции себя готовить, к жизни трудовой, суровой, к подвигам великим - врагам на страх, Родине во славу!.. Мечтала я настоящей коммунисткой вырасти… Только в одном сомнение меня брало: а может ли настоящая коммунистка в сказки верить? Потому что никак не хотела я со своим волшебным городом расстаться, всегда вспоминала о нём в трудную минуту… Хоть и легче мне от того становилось, а всё же смущалась я: уж не так ли и наша бабка Дуня в бога своего верует? Раз подошла я с вопросом этим к нашему пионервожатому. И сказал мне товарищ мой старший, что город этот - вовсе и не сказка, а мечта, какая у всякого настоящего пионера иметься должна. Что, мол, вот вырасту я, поеду в большой город, - может, в Ленинград, а то и в самую Москву! - и поступлю в институт, где учат дома строить. Выучусь и отправлюсь далеко-далеко, куда советская наша власть передовую молодёжь посылает, чтобы в местах диких, нехоженых создавать города будущего. И выберу я там самую красивую гору и возведу на ней мой прекрасный град. Из хрусталя, а может, и из алмаза, ведь к тому времени кто-нибудь обязательно способ такой изыщет, чтоб драгоценные камни  искусственным образом получать... А жить в том городе будут люди добрые, смелые и красивые, как в сказке, – других-то в нашей стране и не останется, потому что мы тогда уже коммунизм построим…» 

 

Людмила Дунаева

 

Продолжение следует...  

Оставить комментарий

Комментарии: 0