Свет моей души. Сказка для взрослых. Ч1 гл1

Жила-была на белом свете маленькая девочка. То есть, не совсем маленькая, она уже даже буквы знала немножко, просто в школу ещё не ходила.  Вернее, ходила, но не учиться, а к маме: мама в школе работала уборщицей. Школа большая была, красивая, двухэтажная. Идёт, бывало, девочка по коридору, жуёт горбушку, что мамка дала, а шаги эхом от высоких стен отдаются – торжественно так, будто и не по школе идёшь, а по сказочному дворцу. 

А впрочем-то, раньше школа как раз дворцом и была. Жил там какой-то то ли граф, то ли князь, да только сбежал он за границу, как Советская власть победила. Прогнали большевики богачей поганой метлой, а всё лучшее детям отдали, чтобы умными росли, чтобы светлое будущее строить учились. Это девочкин папа так говорил всегда, когда на школу глядел. Радовался бывший красный командир Пётр Авдеев, что дети его учёными будут, что школа у них такая хорошая  - большая и светлая, а не изба убогая, в которой он сам когда-то ума-разума набирался.

           

Раньше-то девочкина семья не здесь жила, где сейчас, а в деревянном домике на окраине. Был у них и огород, чтоб картошку садить. Во дворике ещё будка кособочилась собачья, там Жучка жила, которая дом охраняла. В сараюшке коза Манька бодливая обитала, да две рябеньких курицы. А как дала партия  Петру Авдееву квартиру, так жена его, девочкина мама, неделю белугой выла – хозяйство не хотела бросать. Но потом покорилась, конечно, потому как баба она была послушная и мужу перечить не привыкла.

 

 

Бросили Авдеевы свою развалюшку, а с собою из всей живности только рыжего кота Мурлыку забрали: козу-то на третий этаж не затащишь, а Жучкину будку и подавно. Правда, Пётр очень против кота возражал: пользы, мол, от него никакой, только вопить по весне умеет, да молоко жрать. Но девочка уж больно кота Мурлыку любила, вот и взяли его, нагрузили две телеги нехитрыми рабоче-крестьянскими пожитками, переехали и стали жить-поживать  в самом центре города.

 

Всем была хороша новая квартира: и большая, и светлая, да с ванной, так что и в баню теперь ходить не надо. И улица, где дом стоял, красиво называлась: «Марксистский переулок». Раньше-то переулок «Молённым» именовался, и старожилы так и звали его по старой памяти. А Молённый - потому, что в нём церковь находилась. Да не маленькая, почитай что целый собор. И ладно бы просто махина каменная, так она ещё и действующая была и звонила каждое утро к ранней обедне ни свет ни заря, спать мешала. Чудное дело: остальные-то церкви  уж лет десять, а то и все двадцать, как позакрывали, под разные полезные организации приспособили, а этой хоть бы хны, стоит, как заколдованная, и ничего ей не делается. Очень серчал на это коммунист Пётр Авдеев, особенно потому, что церковь как раз в том дворе находилась, где его семья жильё получила.

 

А вот девочкина бабка Дуня радовалась, что теперь ей до церквы рукой подать – спустилась по лесенке, и пожалуйста. Чуть поутру, али ввечеру заблаговестят – она уж там, клюкой подопрётся и стоит, даром, что ноги больные. Совсем тёмная бабка, несознательная.

 

Маме же девочкиной  дела не было - что есть церковь, что её нет.  Бабе-семьянинке всё одно: вставать до свету, ложиться заполночь. Дарья Авдеева звона-то церковного за суетою и не слыхала - крутилась, как белка в колесе, и дома, и на работе. И то бы не худо, потому как первая радость советской женщины – право на труд, да вот только не проявляла Дарья должной непримиримости, с пережитками не боролась. В бога, вроде, и не верила, а иной раз глядишь, - платок внахмурку повязала, чтоб не узнали, и в церковь тайком свернула свечку поставить «на всякий случай». Пытался коммунист Пётр хоть малую искру сознательности в жене разжечь, да всё без толку, вот и не сдержался он однажды. «Ты, - говорит, - и в постели такая же:  ни рыба, ни мясо! А потому не ной в другой раз, что я себе погорячее-то нашёл!» 

 

Погуливал Пётр Авдеев от законной жены, погуливал, что поделаешь. Говорил: что нельзя здоровому мужику налево ходить – это всё буржуазные предрассудки. Собой-то Пётр был пригож, хотя уже и не молод, но даже комсомолки по нему вздыхали: стройный, черноглазый, кудри крупным кольцом вьются. И дочка его старшая, девочкина сестра, красавица Октябрина, вся в отца пошла и лицом, и статью. Только-только четырнадцать лет ей сравнялось, а уж многие парни тайком на неё заглядывались. Явно-то не решались - знали, что у Петра Авдеева именной маузер есть, за подвиги ему самим начдивом товарищем Каменем подаренный. Ведали парни, что за дочку свою Пётр пули не пожалеет, а что сам потом сядет за лихое дело, так убитому от того в гробу легче не станет.

 

А впрочем, Октябрина и сама за себя постоять умела. Даже пьяницы последние, подзаборные при ней слово срамное изречь робели. Сильная она была, смелая, что на лыжах, что верхом, что на стрельбище – везде первая. И училась лучше всех в классе, и председателем совета отряда своего была с тех пор, как пионеркой стала. Клятву пионерскую наизусть знала – хоть ночью разбуди. И не до глупостей всяких, не до нарядов да сплетен девчачьих ей было: всею мыслью своей болела красавица Октябрина за дело великого Ленина. Гордился дочерью своей старшей коммунист Пётр Авдеев без всякой меры.

 

И девочка наша, до которой всё речь никак толком не дойдёт, души в сестре не чаяла. И не завидовала ей нисколько, хотя сама ни лицом, ни умом не вышла.  У Октябрины – толстая коса вороная до пояса, а у девочки – косюля цвета соломенного, жиденькая, еле до лопаток доросла. У Октябрины – глаза чёрные в пол-лица, как звёзды сверкают, а у девочки – глазки маленькие, голубенькие, блёклые… Да и фигура – хоть вроде и рано  о ней думать, да только ясно, что чуть повзрослеет – и расплывётся квашнёй, как мамка Дарья.

 

А что до талантов – не было их у девочки вовсе. Октябрина, как сказывали, уже в пять лет все песни революционные назубок знала, и голосок у неё был чистый да верный, а сестрёнка мычит всё невпопад, хоть уши затыкай. Октябрина ещё в дошколятах уйму книжек прочла и даже сама научилась разные истории выдумывать, и так  складно - как по-писаному. А младшенькая до сих пор буквы путала и ни единого стишка наизусть запомнить не могла.

 

Да и с именем ей не повезло. Когда родилась, отца дома не было – носила его военная судьба по просторам необъятной родины. Вот и не успел он второй своей дочке имя покрасивее выбрать: Вилена, к примеру, или Даздраперма… Вместо того взяла малютку новорождённую тёмная бабка Дуня, да снесла в церковь, а там глупый поп окрестил бедняжку по-своему, по-отсталому, - Таисьей.

 

А от имени, как известно, вся человеческая судьба зависит. Вот назвали девочку Октябриной – и получилась революционерка пламенная, хоть книжку про неё пиши. А Таисьей нарекли – так и вышло ей от роду от людей таиться, тише воды, ниже травы быть, мышкой серой, незаметной. Доля незавидная… Сама-то Таисья ещё маленькая была, не понимала ничего, а вот мать её вздыхала, на младшую дочурку глядя. Думала Дарья: несчастной её девчонка будет, как и сама она. Замуж-то чудом вышла, повезло, что у Петра совесть имелась: не бросил он Дарью, когда она грешным делом от него в тягости оказалась, женился по-честному. А что потом гулять начал, так то не диво: жёнка-то мало что до супружеских забав не охотница, так ещё и собою уж больно неказиста. Много слёз пролила Дарья, выплакала тайком в подушку, а потом смирилась…

 

Не любил Пётр жену, зато в дочери старшей души не чаял. Но и младшую тоже привечал – жалел. А уж как Таисья отца любила – того и не передать. Заберётся, бывало, к нему на колени, обнимет, а папка папироску закурит, да и начнёт тихонько рассказывать, что с ним в жизни приключалось – и на войне, и в мирное время. Или ещё разных знаменитых женщин вспомянет, дочке в утешение: и не все они красавицами были, не в этом ведь главное, а главное – что сердце у них было горячее, делу революции преданное. Иные так и прямо страшны, ровно смертный грех, а всё равно все их  любят и уважают…

 

Так и сидят, бывало, папка и дочка вдвоём, сумерничают, света не зажигая, до самого ужина. Таисья к груди Петровой  прильнёт и слушает, как под рубахой сердце отцовское бьётся… И пахнет от папки табачком, да водочкой изредка, да мыльцем дешёвым, каким Дарья бельё стирает. Дорог девочке этот запах – родной, уютный…  А от рассказов душа детская восторгом заходится, и перед глазами картинки так и мелькают, словно наяву всё происходит…

 

«И вот, выскочил товарищ Камень из окопа,  поднялся во весь рост и крикнул: «Вперёд, за правое дело! Бей сволочь белогвардейскую! Ура!» Тут уж и у нас взыграло ретивое, подхватили мы клич и кинулись очертя голову в атаку! Ух, и лупили мы контру поганую и в хвост, и в гриву, положили их тьму тьмущую, ни один не ушёл!»

 

Слушает Таисья отца, а в душе гордость за него так и поднимается. И мечтается девочке вырасти поскорее, стать взрослой и тоже какой-нибудь подвиг совершить. А может, и погибнуть за рабочее дело в неравном бою… Жаль только, что долго расти придётся - годков-то ей всего ничего - а там, не ровен час, уже и светлое будущее настанет, и врагов революции всех порешат, не с кем воевать будет… Сильно Таисья от мыслей таких огорчается. Пожаловалась бы она папке на этакую несправедливость, да не смеет: уж больно уважает она отца, рта при нём раскрыть боится.

 

С матерью как-то раз попыталась поговорить, да только ничего хорошего из этого разговора не вышло. Дарья как раз с работы вернулась. Наломалась за день с ведром и шваброй, а дома дел непочатый край: и стирки гора целая, и убраться, и ужин сготовить… А на сердце меж тем кошки скребут: соседка Лександра, добрая душа, шепнула утром, что намедни опять Петра с девкой молодой, ядрёной, за сараями видала.

 

Так что, не в добрый час Таисья на кухню явилась. Забралась на широкий подоконник, коленки к подбородку в задумчивости притянула, да и поведала матери про своё горе. Мать кастрюлями гремела и дочку свою вполуха слушала. Руки с устатку дрожали, вот и не удержала хозяйка стопку тарелок, грохнулись они об пол и разбились вдребезги… Совсем расстроилась Дарья, запричитала на весь дом.

 

«Ох ты, господи, да что за напасть такая?! И так света белого не вижу, вот помру, а никто и не пожалеет! Да мне б ваши заботы! Я за всеми пашу, как проклятая, ночей не сплю, а дурища моя на  войну собралась! Подвигов ей захотелось, от горшка два вершка, а туда же! Вся в отца, будто шило в одном месте, прости господи! Ты на окне-то не сиди, бестолочь, не май месяц, простудишь себе всё, как рожать будешь?»

 

«А я, мамочка, рожать не буду, я буду как Надежда Кос-та-тиновна Крупская…»

 

«И то верно, кто ж на тебя позарится? Ты чулок-то подтяни, Надежда Константиновна, ходишь неряхой да растрёпой, одна беда с тобой! Ох, господи, и за что мне это, за какие такие грехи?!»

«Мамка, а что такое «господи»?»

 

«А то самое, что перестань мне душу мотать! Вон, к бабке иди, она скажет!»

 

Схватила Дарья веник - осколки с пола смести, а Таисью из кухни взашей вытолкала, чтобы под ногами не путалась. Таисья и пошла себе… В коридоре кота Мурлыку встретила.

 

Мурлыка знатный был котище, здоровый, гладкий. Весь рыжий, полосатый, а на задней лапке белый носочек. Сощурил кот зелёные глазищи, мрявкнул, об ноги потёрся. Улыбнулась Таисья, на корточки присела: «Ах ты, мурло, скотина буржуйская, наел морду на пролетарских харчах! Ну, чо вылупился, шкура?»

 

 

 

А тут как раз и бабка Дуня из церкви приползла. Примостилась на стульчике в передней – передохнуть маленько. Уж каково ей больными-то ногами да на третий этаж взбираться, а не хочет старуха лишний вечерок дома посидеть, себя поберечь. Помирать, говорит, скоро, а грехов – море. Вот и таскается, замаливает.

 

«Что ж ты, Таюшка, котика такими словами обижаешь? Мурлыченька – тварь Божья, людям служит, мышек ловит…»

 

«Так папка говорит…»

 

«А ты не говори! Негоже девочке так-то ругаться! А папаше Бог судья, прости его Господи!..»

 

«Баб Дунь, а что такое «господи»?»

 

«Господи-то? Как же, внученька, Господи – это Боже наш, Иисусе Христе, иже еси на небеси! Да ты разве ж Его не видала? Ну, пойдём, покажу!»

 

Закряхтела бабка, со стула кое-как поднялась и поплелась в свою каморку. И Таисью за собой поманила.

 

Комнатка бабке в новой квартире совсем крохотная досталась. Темно там было и пахло душно – ладаном. Таисья туда одна не ходила, побаивалась.

 

«Ну, Таюшка, погляди: вот и Он, Господи наш, Боже милосердный! А это Царица Небесная, Пресвятая Богородица! А это отче Николае, всех нас грешных перед Богом теплый заступниче!»

 

Перекрестилась бабка, а Таисье скучно стало: думала, сейчас  чудесное увидит, а вместо того бабка ей обыкновенные иконы показывает. Их-то девочка ещё в избе помнит, хотя совсем махонькая была. Помнит, как папка ругался – он портрет Владимира Ильича Ленина купил, чтоб в красном углу повесить, а бабка доски свои снять не давала. Собою их загородила, руки крестом раскинула и давай вопить, словно её режут. Небось, вся округа слыхала. Побил тогда отец бабку, а доски ейные в навозную кучу выкинул, а бабка, вишь, подобрала…

 

…Перед иконами лампадка мерцает. Свету от неё - чуть… А образа старые, почернелые, ликов почти не видать, из мрака только очи тёмные, суровые на Таисью смотрят… Заробела девочка.

 

«Бабушка, а Господи – добрый?»

 

«А то как же, милая? Конечно, добрый! Он же и кота Мурлыку, и нас с тобою, и весь Божий мир сотворил!.. Как сотворил, спрашиваешь? Известно как, родненькая, как посудинку из глины лепят, так и сотворил - рученьками!.. Ты молись Ему, Таюшка, молись, потому как, ежели не молиться, то осерчает Он, да и не возьмёт душеньку в Рай! Скажет: «Ты Мне не молилась, а за то отыди от Мене во тьму кромешную, в муку вечную!» И будет там плачь и скрежет зубовный! Грешники-то окаянные в геенне огненной горят и просят они у ангелов хоть каплю водички, а те им не дают, потому что нельзя дать, по делом-то неправедным! Грехи творили, Богу не молились, милостыньку бедным не подавали! А уж так их бесы страшные в аду мучают, что и не рассказать! Какая душа врала, ту заставляют языком сковородку горячую лизать, а кто вор был, того за руку нечистую на железный крюк подвешивают, а ежели кто посты не хранил - объедался, тому чрево скверное, ненасытное копием вострым прободают… Куда ж ты, внученька?»

 

Выскочила Таисья из бабкиной каморки, сердце страхом колотится, аж в глазах темно. Что делать, кого на помощь звать - не знает. Мамка сердита нынче – не подступись, Октябрина в школе допоздна: восьмое марта скоро, поздравление учительницам готовят… Совсем худо стало Таисье, как вдруг, на счастье, дверь хлопнула – отец домой с работы пришёл. Бросилась к нему дочка, мокрым носом в старенькую кожанку уткнулась, слова вымолвить не может. Испугался Пётр.

 

«Что ты, дочурка? Что стряслось? Обидел кто? Заболела? Ушиблась? Что говоришь?.. Кто горит? Кто воды просит? Какие сковородки?..»

 

А Таисья уже ревёт-разливается. Подхватил её папка на руки, в комнату снёс, на кровать посадил, по голове гладит, целует, слёзы дочкины горькие утирает, да выспрашивает ласково, что за несчастье такое с нею приключилося. Таисья икала-икала, носом шмыгала, но про беду свою с грехом пополам папке рассказала. Нахмурился папка.

 

«Ужо я с бабкой-то поговорю, попомнит она, как дитё мне пугать!.. Ты её, доченька, не слушай: и всегда она дурой была, а теперь вовсе из ума выжила! Всё это бредни поповские, а бога никакого нет, и чёрта нет, а добро и зло – это всё, дочка, от людей. Мировая революция за то и борется, чтобы злого ничего на свете не осталось. А добро – оно вот здесь, в нашем пролетарском кулаке содержится! Как ударим мы этим кулаком по угнетателям-супостатам, так и полетят от них клочки по закоулочкам, и настанет на земле жизнь новая, светлая, довольная…»

 

Приникла к отцу Таисья, ручонками обхватила, слушает голос любимый – не наслушается и слова отрадные в самое сердце складывает. Слёзки-то по личику ползут ещё, а в душе уж покой теплится. А папка между тем речь свою дальше ведёт.

 

«А злых людей, преступников разных, обжор да лентяев, врунов да завистников на свете и вовсе не останется. И хлеба у всех будет в избытке, а ежели кому чего потребуется, тот в магазин пойдёт и возьмёт бесплатно. А учёные люди измыслят, как со смертью сладить, чтоб не умирали мы, а жили бы вечно… Не за горами то время, но придётся, видно, нам, дочка, ещё побороться. Много в мире сволочи всякой осталось. И чтоб победить, волю нам, большевикам, надо иметь железную, мужество несокрушимое, сердце бесстрашное. Знали про то попы, для того и стращали, чтобы дух народный сломить, чтоб завяло дело революции на корню! Ух, вражья сила!»

 

«Да ты себя, дочурка, не кори, что испугалась. Я-то и сам по малолетству матери верил. Мальчонкой, помню, всё на небо пялился - в рай попасть хотел… Потом подрос, в школу меня отдали. А законоучитель наш задаст, бывало, из Евангелия на память учить, и вот сидишь, долбишь: «Авраам роди Исаака, Исаак же роди Иакова, Иаков же роди Иуду…» В глазах уже мушки разноцветные кружатся, а бросить не смеешь. Затвердить-то надо намертво: коли на уроке собьёшься, отвечая, так батюшка отец Анемподист начнёт тебя скотиной ленивой, бездельником бессовестным да семенем окаянным  пред всеми честить, а то и за вихор, али за ухо выдерет… Вот и учил я, дочка, Писание ихнее, и до сих пор наизусть его помню, хотя тогда уж понял, что всё оно – буква мёртвая и звук пустой!»

 

«А потому не хотел я, чтобы ироды длиннорясые над детками моими почём зря изгалялися. Всю жизнь супротив них боролся, и не престану, покуда жив…  У меня, доченька, мечта есть, давно уж. Вот бы с громадины энтой, что во дворе стоит, кресты посбивать, как со всех прочих, да преподобных из неё вымести, чтоб и духу их не осталось… А внутри мазню святую всю как есть со стен соскрести, да расписать заново: зверями лесными, птицами, цветами, чтобы, как посмотришь, сердце радовалось. И устроить там, дочка, театр с куклами, как я в Москве видал - диво дивное! Куклы в нём и поют, и пляшут, и разговаривают, словно живые, деткам на потеху!.. И вот ещё: колокола-то с колокольни снять надобно, да переплавить, да отлить из того металлу много-много малых колокольцев. Будут колокольцы звенеть нежно, ласково - на представление созывать. А детишек бы в тот театр даром пускали, чтобы детство у ребяток было счастливое, чтобы видели они, как страна советская о поколении подрастающем, о будущем своём, печётся!»

 

«Это ли не любовь, дочушка? Она, касатка моя, не в словах, а в делах живёт! Попы-лицемеры всё проповедали, что Христос-де ближних любить велел, а сами-то что творили? Знай брюхо набивали, мамон своих тешили от народных потов и кровей! Да коли был бы на свете тот Христос, - небось, не потерпел бы сраму такого, давным-давно наслал бы на окаянных все казни египетские!.. Ну да мы и без него обошлись: сколько их осталось-то, попов?  Мы этот род зловредный почитай что под корень извели! Да, дочка, коммунисты – сила великая, непобедимая, мы и пламень адский водой зальём, и бога за бороду наземь скинем! И милости ни от кого ждать не станем; сами, вот этими руками, рай на земле построим - куда краше, чем  царство-то небесное!..»

 

 

Раздухарился папка, а Таисья совсем успокоилась, даже задремала потихоньку. Про театр с волшебными куклами она уже сквозь сон слышала, и всё чудился её перезвон колокольчиков – лёгкий, серебряный… А как молвил папка о царстве небесном, так и привиделась дочке золотая скала, а на ней, в высоте заоблачной, прекрасный дворец… И так сладко стало на сердце!.. Вздохнула Таисья, поудобнее головушку на отцовском плече пристроила, улыбнулась, глаз не открывая, и робость свою перед папкой вовсе позабыла…

 

«Нет, папочка, Царство Небесное краше... Там Солнечные люди живут, добрые-предобрые… А Король у них самый красивый, потому что совсем прозрачный!.. Он потом на землю спустился, человеком стал… Октябрина сказывала…»

 

Не видала Таисья, как лицо Петрово вдруг переменилось. Глаза сердитыми стали, брови чёрные над переносьем сошлись. Отстранил он от себя дочь меньшую, руки на груди скрестил и крикнул грозным голосом:

«Октябрина! А ну, поди сюда!»

 

 

Людмила Дунаева

 

Продолжение следует... 

 

 


Оставить комментарий

Комментарии: 4
  • #1

    Алтынай (Четверг, 18 Август 2016 11:30)

    Блеск.Спасибо огромное.

  • #2

    Evangelina Bode (Четверг, 02 Февраль 2017 18:25)


    Oh my goodness! Impressive article dude! Thank you, However I am going through issues with your RSS. I don't understand the reason why I can't subscribe to it. Is there anyone else having the same RSS issues? Anybody who knows the answer will you kindly respond? Thanx!!

  • #3

    Kisha Schwein (Пятница, 03 Февраль 2017 01:01)


    Ahaa, its pleasant conversation concerning this article here at this webpage, I have read all that, so now me also commenting at this place.

  • #4

    Yun Kennerson (Пятница, 03 Февраль 2017 13:40)


    Today, I went to the beach front with my children. I found a sea shell and gave it to my 4 year old daughter and said "You can hear the ocean if you put this to your ear." She put the shell to her ear and screamed. There was a hermit crab inside and it pinched her ear. She never wants to go back! LoL I know this is entirely off topic but I had to tell someone!