На моей совести убийство... Известные люди об абортах

 

Тема возможного запрета абортов в России всколыхнула общество. Кто-то ратует за полный запрет этой процедуры, кто-то говорит, что все равно ничего не изменишь, кто-то вспоминает оправе женщины самой решать судьбу своих зачатых детей. 

 

Редакция сайта оставляет за бортом эти дебаты. Сегодня мы публикуем подборку жизненных историй известных людей, которые когда-то оказались перед выбором: ДА или НЕТ. И каждый из них этот выбор сделал. 

Алла Пугачева газете "Аргументы и факты": "Я не могу простить, что я не оставила ребенка, что меня заставили всё-таки сделать аборт. Мой муж и коллеги. А это был уже большой срок. Практически я убила человека. И я до сих пор переживаю, потому что считаю, что это убийство. На моей совести есть убийство". "Большая моя ошибка, что я лет шестнадцать назад не родила ребенка, – сказала недавно Алла Борисовна. – Я простить себя не могу. Я каждый раз в церкви ставлю свечки, чтобы меня простили. Но… Это такой грех, что, вот увидите, если кто-то такое сделает, то обязательно у него потом что-то пойдет не так!

. 
Татьяна Самойлова: “Врачиха показала мне плод. Я очень плакала, просто захлебывалась от слез. Легла на больничную койку, выпила чай с лимоном, заснула… А потом пошла пешком на занятия… Конечно, теперь я понимаю, что, если б тогда родила, сейчас мне было бы лучше…”

 

История Натальи Гундаревой: В 1973 году, Наталье Гундаревой предложили сыграть в фильме «Осень», она была на третьем месяце беременности. Чтобы не отказываться от съемок, Гундарева сделала аборт . В дальнейшем актрисе был поставлен диагноз - бесплодие. Затем последовал развод с первым мужем – Леонидом Хейфицем, он не смог простить жене, что она отказалась от семейного счастья ради карьеры. 

Белла Ахмадуллина из интервью В. Лебедеву: “Я вышла за Евтушенко замуж совсем молодой и глупой. И тут такая радость: я жду ребенка. Так он так стал давить, так настаивал на аборте . Я с тех пор не могу иметь детей. Сижу тут одна. Это была такая травма…”

Певица Валерия: “Слава богу, что не смогла сделать аборт!”
Поездку от дома до абортария певица не забудет никогда. Казалось, Валерия ехала вечность. И весь бесконечный путь она думала, правильно ли делает, собираясь убить свое крохотное дитя...
— Я бы никогда не смогла решиться прервать беременность, но все-таки поехала делать аборт. И вдруг на УЗИ мне говорят: «Вот, у него уже сердечко бьется». И тут все изменилось вмиг! Я развернулась и уехала!
Теперь я понимаю: все дети — дар Бога. Слава Богу, что я никогда не убивала своих детей во чреве. Слава Богу, что не смогла. Тот день я не забуду никогда! И
я рада, что отказалась от аборта. Ведь если бы пошла на этот грех, в моей душе случилась бы катастрофа. Я не знала бы, как жить с этим дальше».
Сейчас артистка, как будто до сих пор остро чувствуя свою вину за ту попытку аборта и даже за мысль о нем, делает для Артема все, что тот только захочет. Берет мальчика всегда с собой на гастроли и на отдых. И надеется, что рано или поздно она сможет простить сама себе ошибку молодости. И что Артем простит ее тоже!

— Теперь я понимаю: все дети — дар Бога, — говорит звезда. — Слава богу, что я никогда не убивала своих детей во чреве. Слава богу, что не смогла. Тот день я не забуду никогда! И я рада, что отказалась от аборта. Ведь если бы пошла на этот грех, в моей душе случилась бы катастрофа. Я не знала бы, как жить с этим дальше.

 

Лайма Вайкуле: “Если бы меня сейчас спросили, может ли женщина сама решать, делать ей аборт или нет, я бы ответила категорически: Ни в коем случае!" — откровенно говорит Лайма Вайкуле. — "Теперь я отношусь к аборту как к убийству!”


История легендарной оперной дивы Марии Каллас: Она забеременела от миллионера Аристо Онассиса в 1966 году, в сорок три года. Онассис был однозначен: «Аборт. Я не хочу ребенка от тебя. Что я буду делать еще с одним ребенком? У меня уже есть двое». Каллас была убита: «Мне потребовалось четыре месяца, чтобы прийти в себя. Подумайте, как бы наполнилась моя жизнь, если бы я устояла и сохранила ребенка». В последствии биограф певицы Надя Станикова спросила, почему артистка поступила именно так? «Я боялась потерять Аристо», - отвечала звезда. Потом Онассис женился на Жаклин Кеннеди. Каллас тогда предупредила: «Обратите внимание на мои слова. Боги будут справедливы. Есть на свете правосудие». В скором времени сын Онассиса трагически погиб в автомобильной аварии, а дочь умерла вскоре после смерти самого миллионера. 


Клара Румянова. Прекрасный мультяшный голос, принадлежащий любимым многими поколениями российских детей, Чебурашке, зайцу из «Ну, погоди», Пятачку из Винни-Пуха, Фунтику. Кто бы мог подумать, что его обладательница — Клара Румянова, - женщина трагической судьбы?!


Еще в детстве Клара стала мечтать о кино. В 16 лет она стала женой юного нижегородского пианиста, который не поддерживал ее желания поступать во ВГИК. Клара с легкостью развелась и сделала аборт во имя своей страсти — кино. Врачи поставили диагноз — бесплодие. Этот приговор потряс Клару и она, дочь коммунистов, комсомолка сама, пошла в храм и покрестилась. Стало полегче. 
В последние годы жизни она вела почти затворнический образ жизни. Сутки на пролет спала, не отвечала на звонки, никого не принимала, не включала телевизор. Умерла в полном одиночестве. 

 

В одном из интервью «Комсомольской правде» известный актер Роман Карцев на вопрос: «Есть ли поступок, о котором вы жалеете, ответил:
«Есть, и мне тяжело в этом признаваться. Когда мы только начали жить вместе с женой, Виктория забеременела. И я настоял, чтобы она сделала аборт. До сих пор простить себе этого не могу. И всю нашу дальнейшую жизнь пытался хоть как-то искупить этот страшный грех».

Любовь Казарновская, оперная певица
вопрос: "Но, тем не менее, на самом пике своей карьеры Вы решились родить ребенка. На такое способна далеко не каждая артистка."


ответ: “Да. Когда я забеременела, я поняла: либо пан, либо пропал. Если я сейчас сделаю аборт , может быть, другого шанса Господь мне уже не даст, и я об этом очень пожалею. В то время у меня как раз были одни из самых лучших контрактов: Королевская опера Ковент-Гарден, Гранд Опера, Ла Скала. Но тогда я была уверена, если мне суждено, у меня еще будут контракты в этих театрах. И, закрыв на все глаза, просто «ухнула» в ситуацию, и сегодня с уверенностью могу сказать, что ни на секунду не пожалела о своем решении. Несмотря на то, что после родов мне пришлось подтверждать некоторые свои контракты прослушиванием. – Бывает, что певица после родов не восстанавливается или восстанавливается не так быстро, но я никогда не сомневалась… – Андрей родился в любви. Он хороший, талантливый парень, который всегда доставлял нам много радости. Он такой неожиданный в общении, задает столько вопросов, что нам нельзя ни на мгновение расслабиться, и мы всегда должны в чем-то оставаться такими же детьми, как и он, иначе просто не поймем друг друга.”

 

 

Алла Ларионова и Николай Рыбников – звезды советского кинематографа.
«В один из съемочных дней она почувствовала себя нехорошо, – поясняют подоплеку этой свадьбы журналисты. – Пошла к врачу. Потом отправилась к любимому мужчине – сказать, что ждет ребенка. Но любимый не обрадовался этой новости и оставил ее одну».


Актриса уехала в Минск, на съемочную площадку. Там же решилась на аборт. Ведь став матерью-одиночкой, можно было на карьере кинозвезды поставить жирную точку. Однажды вечером в дверь ее гостиничного номера постучали. Актер Рыбников стоял на пороге:
– Этот ребенок будет моим, – сказал Николай. – Аборт я тебе делать не дам.

 

Николай Рыбников женился на Ларионовой, несмотря на чужого ребенка… Всю жизнь считал этого ребенка своим! Вместе актеры прожили в браке тридцать три года и вырастили двух дочек. Об этой удивительной истории любви режиссер Валерий Тодоровский снял фильм «Какая чудная игра».

 

«Николай Рыбников умел любить не только в кино, но и в жизни, – рассказывала Алла Ларионова. – Он был однолюб, гордился этим. Был образцовым семьянином, хозяином. Коля искренне считал, что я красивее всех мировых кинозвезд – и Софи Лорен, и Мерилин Монро – и часто мне говорил: «Ни на кого, кроме тебя, и смотреть не хочу».
Рыбников спас меня от самого страшного греха в этой жизни, как спас и от позора».

 

 

 

Использованы материалы газет "Комсомольская правда", "Собеседник", "Аргументы и факты" и др. СМИ.

 

 


Комментариев: 0

Под пальмами с катетером в руке. Ч II

Сначала я видела только тени. Потом стали появляться люди. Я стояла с ними в очереди к раздаточному окошечку и к манипуляционной. Сидела за столом и на кожаном диванчике среди фикусов. Почему-то там, в фикусах, никогда не включали света. Я нашла в джунглях выключатель и зажгла галогеновые лампы. Они давали мертвенно-белый свет, и все же с ним было веселей, чем в потемках. 

Стала собираться компания. Рядом со мной на диванчик под пальмой всегда садились казашка в роскошном халате и пожилой мужчина, похожий на шведского киноактера Стеллана Скарсгарда. Казашка, кажется, вообще не говорила по-русски, или просто была молчалива от природы. Со Скарсгардом мы церемонно обсуждали погоду и последние новости.

 

Наособицу держался Костыль – маленький человек на костылях, весь серый и желтый. Днем его навещала женщина. Она всегда приходила в одном и том же, красном очень тесном платье. Взбитые волосы были похожи на сахарную вату. Костылев держал блондинку за руку и говорил ей что-то тихо и зло, а она поворачивала голову, как от пощечин.

 

Молодого баскетболиста по фамилии Косолапов тоже навещала девушка. Она носила очки в прямоугольной оправе. Она скручивала волосы в бублик и закрепляла на затылке карандашом. Косолапов был влюблен так, что это было заметно даже с другого конца коридора. Он украдкой вынимал карандаш из прически девушки. Ее волосы рассыпались, темные и блестящие. Потом, во время вечерних посиделок под фикусами, Косолапов ничего не говорил, а только вздыхал и крутил в руках карандаш.

 

Больше всех говорили два пожилых хулигана, с одним прозвищем на двоих - Курильщики. Они продолжали курить, хотя у обоих нашли образования в легких.

 

- Теперь-то уж чего, - махал рукой один Курильщик, тот, что был постарше. На руке красовалась грубая татуировка - солнце, встающее из-за сопок, и слово "СЕВЕР". Он всю жизнь проработал шофером-дальнобойщиком и охотно рассказывал истории из шоферского быта, но при дамах понижал голос до шепота.

 

Второй Курильщик был Хабибулла. Он знал всего две истории, но неизменно смешил ими мужиков. Одна история была про то, как он хотел жениться. Одна невеста была косоглазая, другая слишком любила веселиться, а третья очень ему приглянулась. Она была тихая, ласковая и хорошо готовила. Но перед свадьбой выяснилось, что двое ее младших братьев вовсе не братья ей, а сыновья, которых она родила в 15 лет. Так Хабибулла остался неженатым и решил пойти в армию.

 

- Когда я в армию шел, мать мой плакал, а я не плакал. Сестренка плакал, а я не плакал. Даже отец мой плакал, а я не плакал. И вдруг мой ишак как закричит: "Ха-бибу-лла! Ты куда-а!" И тогда я заплакал...

 

Мужики гоготали.

 

 

Когда я шла с рентгена, меня попросили захватить в отделение его историю болезни. Не удержавшись, я заглянула в историю. Она вся была на латыни, но я все же училась на филфаке и поняла, что дела Хабибуллы-Курильщика вовсе плохи. Но он не плакал. Он курил злющие сигареты "Тройка" и обещал хирургу привезти барана на плов. Оба Курильщика порой совершал побег и украдкой выпивали в больничном скверике. Тогда сердитая медсестра кричала на них и обещала пожаловаться главному, но никогда не жаловалась.

 

Прооперированные рассказывали о глюках, которые являлись им под наркозом. Некоторые видели покойных родственников, иные свет, ангелов, обнаженных дев, шашлык под холодное пивко и мультики. Наслушавшись баек, мы замирали в зарослях гибискуса, как охотники на привале.

Мне запретили есть после обеда, и я пошла обедать в кафе, чтобы шикнуть напоследок. Я заказала куриные рулетики с грибами, кофе и мороженое с тропическими фруктами. За соседним столиком сидела женщина, которая со смиренным отчаяньем говорила в телефон:

 

- Я сразу все поняла... Его привезли через 30 минут. А говорили, что операция будет идти часа четыре, не меньше. Они только вскрыли череп, заглянули  и поняли, что ничего сделать уже нельзя. Все плохо, Настя... Он? Как он, он - нормально. Голова побаливает, говорит.

 

Я не смогла есть.

 

Утром третьего дня ко мне пришли родственники. Они церемонно расселись на стульях и второй свободной кровати. Все они нервничали. В коридоре перекрикивались медсестры и грохотали каталки.

 

- Косолапова на операцию! - закричали сестры.

 

- А у тебя тут как, уже есть кликуха? - обрадовался сын.

 

Я засмеялась, и тут пришли за мной. Мне подали не кресло, а настоящую тяжелую каталку.

 

- Я не поеду, - сказала я. - У меня в карте написано, что я ходячая. Я вполне могу сама дойти до операционной.

 

- Не положено, - строго сказала мне медсестра. - Вдруг вы по дороге сломаете ногу? Или у вас усилится пульс? Знаете, что с нами сделают? Вы хоть присядьте.

 

Я села на каталку и меня повезли. Бледные родственники бежали за мной по коридору, завидуя моему триумфу. Шибко мелькали двери. Вдруг мы остановились в каком-то слепом коридорчике.

 

Сердитая медсестра вкатила меня в операционную. Я увидела, что за стеклянной перегородкой на столе лежал Косолапов с запрокинутой головой. У него из рта торчали гофрированные шланги. Рядом вздыхали марсианские машины. Врачи доставали из Косолапова желтое и красное. От неприятных предчувствий у меня заныл живот.

 

Сестра воткнула мне в вену иглу. Я хотела бы напоследок повидать Назгуловича, но через минуту свет погас.

 

И тут же зажегся снова. Было очень холодно. Что-то торчало из горла, мешало дышать.

 

- Очнулась? Не кивай, скажи словами.

 

Я захрипела и показала на трубку. И тут же я поняла, что операция кончилась. А где свет в конце тоннеля? Где мои мультики? Почему ни покойные родственники, ни ангелы не навестили меня?

 

Трубку вынули из горла, с ней, кажется, и часть горла. Становилось все холоднее, и я не могла унять дрожь. Сестры пришли и накрыли меня одеялом. Меня везли по коридору назад. Мелькали лампы. Мама с Ванькой кинулись ко мне так, словно я вернулась с войны.

 

- Почему так долго? Обещали привезти через 30 минут, а операция шла четыре часа!

 

 - Такой богатый внутрений мир, невозможно оторваться,  - бархатно рокотал Назгулович. - Отрезал, конечно, кое-что ненужное... Окончательное заключение выдадут гистологи через три-четыре дня, но на мой взгляд...

 

Родственники возликовали. Ванька стоял поодаль. У него было чем-то испачкано лицо.

 

- Ты валялся в луже? - спросила я.

 

- Я ел траву с газона, - покаянно сказал муж. - Я был в отчании. Я выбросил свой телефон, потому что боялся его. Потом я валялся на земле и ел траву.

 

- О, Господи, - сказала я.

 

На ночь мне укололи морфий, который мне не понравился. От него отяжелело тело, а душа онемела, словно нога, которую отсидели. Маме разрешили остаться со мной на ночь - вторая койка в палате осталась незанятой. Мы долго говорили. Я боялась спать. Там, за ледяным пределом, меня ничего не ожидало, кроме пустоты и тьмы.

 

       

 

Мне строго было велено встать на следующий день, но я не смогла. Реальность уплывала от меня на газетном кораблике, сердце тикало, как часы. Ванька принес какой-то ерунды - сладких сырков, шоколадных конфет, - и пытался меня кормить. Подбадривал примерами из жизни великих людей:

 

- А Косолапов сам сегодня пошел в столовую!

 

Пришел дежурный врач, измерил давление, и, вжав пальцы мне в запястье, считал пульс. Покачал головой.

 

Теперь и из меня торчала трубка. Она была соединена не с простецкой бутылкой, а с гармошкой самого медицинского вида. В ней булькало, вздыхало, квакало. Я боялась ее уронить. Потом все же пришлось встать, чтобы пойти в туалет. После мы погуляли - дошли до холодильника. После укола, который сделала на ночь сердитая медсестра мне снилось только слово "гистология", красным шрифтом по черному полю.

 

На следующий день мы рискнули - вышли в коридор.  Мне там не понравилось. Там цвел анчар и перешептывались мандрагоры. Пол ходил ходуном, хотя землетрясения в этой части мира – штука редкая. Но на следующий день мы прошли коридор три-четыре раза подряд. Потом пришел Н.Н. и прогнал Ваньку. Он сказал, что горячее участие родственников мне уже не так чтобы очень необходимо, что муж совсем извелся и пусть он хотя бы пойдет обедать. Сам главный врач предпочитал обедать с медсестрами в их закутке. Они обращались к нему дерзко и фамильярно и наперебой ухаживали за ним.

 

Я пошла в часовню, но не могла отстоять службы. С трудом протиснулась к скамье. Сидящие на ней потеснились и дали мне место. Я украдкой посмотрела на соседей - желтые и серые заострившиеся лица, ввалившиеся глаза и виски. Они все были больны - молодые и старые, и даже дети. Зачем я-то буду молиться о своем здоровье и жизни? Чем я лучше этих людей? Не довольно ли  с меня сорока лет благополучной, в сущности жизни? Я могла молиться только о том, чтобы достойно принять Его волю. И благодарить за все милости, оказанные мне.

 

Через два дня я возненавидела свою шикарную гармошку. И еще у меня появилась соседка, девица с грыжей. Она была красивая, разговорчивая, милая, и совершенно непереносимая. Разумеется, она немедленно влюбилась в Назгуловича и избрала меня наперсницей своей любви. Кроме того, она рассказывала неприличные анекдоты, которые я слышала еще на первом курсе. Я убегала от нее в коридор. Скуки ради заглядывала в раскрытые двери палат. В соседней палате лежал человек со страшным голосом. Они хрипел и свистел. Я не видела его лица, видела только заклеенную пластырями и измазанную йодом спину. Иногда там визжал блендер. Человеку отрезали желудок и часть пищевода. За ним ухаживала красивая холеная женщина, вероятно, дочь. Она брала в столовой еду и перетирала ее в блендере:  суп, кашу и хлеб вместе. Кормила его через зонд. Однажды она стояла передо мной в очереди у раздаточного окошка. Она взяла тарелку, и  я увидела браслеты и кольца на ее руках - старинного честного золота, с искристыми камнями. Браслет был слегка погнут. Глубоко в оправу уходил превосходный изумруд-кабошон. Руки с выпуклыми лакированными ногтями ничуть не дрожали, женщина ловко несла тарелку, до краев наполненную несъедобным капустным рагу, которое никто из больных не брал.

 

Мне тоже велели надувать шарики. Сын принес мне упаковку шариков - веселых. На синих были нарисованы зайчики, на розовых - поросята. Но ни одного поросенка я не могла надуть, не хватало сил. Мне пришлось выпросить у сестры резиновую перчатку и дуть в нее. Натренировавшись на перчатке, я стала дуть в шарики. Первого зайчика и первого поросенка я повесила над койкой.

 

Кое-кто из поврежденных выписался, пришли новые. Я спасалась от разговорчивой соседки в зачарованном саду, говорила там с маленькой женщиной из только что поступивших. Она была не вполне новичок - у нее лопалось легкое. Его зашивали, но оно лопалось снова. Почему  никто объяснить не мог. Мы с ней стояли у процедурной, она рассказывала мне что-то про свою дочку. По всему выходило, что женщине нельзя умирать. У дочки была не особо счастливый брак, муж мало зарабатывал, много пил,  был отвратительным отцом, но дочка отказывалась разводиться с ним и даже просто выгнать его из своей квартиры. Это дочернее упрямство, как считала женщина, и служило причиной ее таинственной болезни.

 

К процедурной стягивались пациенты. Мне подмигнул мужичонка в спортивном костюме, с полным ртом золотых коронок.

 

- Много тебе оттяпали, сестренка? - интимно спросил он, кивнув на мою банку-гармошку.

 

- Немножко. Только взяли посмотреть, - чопорно ответила я.

 

Мимо прошел Назгулович. Он коротко кивнул мне. Вдруг земля ушла у меня из-под ног и я оказалась на полу среди пальм. Сердитая сестра совала мне под нос остро пахнущую ватку. Мою голову держала у себя на коленях румяная пожилая дама.

 

 - Испугалась, родная, - говорила она певуче. - Ну, молода, бывает. А бояться тут не надо. Я вот и химиотерапию прошла, и облучение. Теперь вот отрезали остаточки - гуляй, говорят, Петровна, ты здорова!

 

Здоровая Петровна довела меня до палаты. Туда же притащился мой золотозубый собеседник. Он, видимо, отнес обморок на свой неотразимый счет. Принес мне шоколадку и положил робко на казенную подушку.

 

- Да вас выписывать пора, - ехидно заметил Назгулович, наблюдая от дверей эту сцену. Впервые я увидела, что он улыбается. Он посмотрел на моих зайца и поросенка и удовлетворенно хмыкнул.

 

- Гистология ваша пришла. Все в порядке, ничего зловещего нет. Придется полечиться, конечно. Наши пульмонологи вас посмотрят, назначат...

 

Я заплакала и засмеялась одновременно. Назгулович тоже засмеялся. На нас смотрели соседка, здоровая Петровна и золотозубый "братишка", за ними стояли зефирная медсестра, и Косолапов, и еще люди. Все улыбались. Кое-кто сквозь слезы. Только медсестра не улыбалась и не плакала, и смотрела на всех очень сердито, словно собиралась прикрикнуть.

 

 

В день, когда меня выписали, было туманно. От подъезда больницы я не видела соседнего здания с синей надписью по фасаду "Онкологический диспансер №1". Из подъехавшей машины двое в форме вывезли на кресле худого человека в наручниках. Он смотрел куда-то перед собой и медленно крестился, звякая цепью наручников.

 

 

автор Наталия Кочелаева


Комментариев: 3

Под пальмами с катетером в руке. Ч I

Н.Н., главный врач отделения торакальной хирургии  посмотрел на меня поверх рентгеновских снимков осуждающе. Он походил на древнего римлянина. Ему бы тогу, подумала я. Впрочем, белоснежный хрустящий халат тоже был к месту.

- Я не знаю, что у вас тут! - рявкнул он вдруг так, что я подскочила. - Тут может быть что угодно! В том числе и самое плохое.

- И что же мне делать? - спросила я, стараясь не заплакать. В носу щипало, глазам стало горячо.

 

- Вам ничего не надо делать. Делать будем мы!

- Что? - снова спросила я.

- А вот мы залезем, посмотрим, что у вас там такое, - пообещал мне римлянин, и вдруг улыбнулся.

 

Так я оказалась в отделении торакальной хирургии.

 

Мне там сразу не понравилось. Я не хотела там быть. Накануне я говорила со своим духовником и просила благословения - не лечиться. Не узнавать ничего о том, что угнездилось у меня внутри. Просто жить, как жила, сколько уж там приведется. Но отец Игорь велел мне не валять дурака. Так и сказал.

Сестринский пост утопал в зелени. Пальмы, монстеры, гибикусы и фикусы, и прочая неназываемая растительность, толпилась вокруг стола. Поодаль стояли уголком кожаные диваны. Больные садились на диваны и говорили о самом плохом. Больные были целые и поврежденные. Поврежденные имели при себе бутылки, присоединенные к трубкам. Трубки торчали непосредственно из тел больных. Больные изящно придерживали бутылки, в которых временами клокотало и булькало. Они хвастались перенесенными операциями, как победами на поле брани.  Бледнея и тревожась, неповрежденные слушали.

 

Заметно больше было мужчин.

 

Меня отвели в палату на две койки. Одна была уже занята и покрыта пестрым пледом. Пришла соседка, женщина за 50, крепенькая, с энергичным лицом. Завтра она шла на выписку, но повреждена не была.

 

- Не стали резать, велели приходить через два месяца. Н.Н. сказал - делать дыхательную гимнастику. Разрабатывать легкие... Иначе они не смогут меня прооперировать. Мне просто нечем будет дышать.

 

     

 

У нее нашли новообразования в обоих легких.  Соседка разрабатывала здоровое легкое - дула в шарик, ярко-синий, с нарисованным тортом и болтала ногами. Халат на ней тоже был синий, плюшевый, в крупных красных маках, и тапочки красные, и серьги в ушах с красными эмалевыми цветочками. Она была похожа на красно-синий мяч и непохожа на больную, и мне вдруг стало страшно. Кажется, она это почувствовала, потому что выпустила воздух из шарика и сказала:

 

- А ведь у меня ничего не болит. И чувствую я себя прекрасно. Теперь же мне что - с работы уходить? А кому я дела передам?

 

- Кем вы работаете? - спросила я.

 

- В органах опеки. У меня пятнадцать подопечных семей по всему району. И неблагополучные, и с больными детьми, и с усыновленными. Езжу, наблюдаю. Кого они на мое место возьмут? Это ж надо всех узнать... Вот возьмем Реброву. У одной алкашки отобрали детей. Пять человек и один даун! Ну, то есть шестеро всего. А Реброва всех пятерых усыновила. Я ей говорила: не берись. Куда тебе столько? Не справишься. А она справилась, да как! Приезжаю к ней без предупреждения: все здоровы, одеты, обихожены, пострижены, все к делу приставлены. Кто на огороде копается, старшая девочка по кухне, а даун в коровнике с вилами возится, довольный-раздовольный.

 

- Отлично устроились, - согласилась я.

 

- И все без капризов, без претензий. Наши-то дети как? Это я есть не буду, подавай то. Это не носят, купи это. А ребровские приемыши всем довольны. В школу ходят, мясо каждый день едят. Чего еще надо?

 

Я могла бы перечислить, но от меня ждали не этого.

 

- Мясо каждый день это хорошо. А вот сейчас не обедать ли звали?

 

В столовой была очередь и давали борщ, очень красивый, красный, с блестками жира. Было в этом борще что-то новогоднее, даром что стоял теплый сентябрь. Соседка устроилась в очереди за мной и вдруг спросила:

 

- А у тебя как? Болит что-нибудь?

 

- Нет, - сказала я, наблюдая, как раздатчица щедро валит в мою тарелку бордовую гущу. - Ничего не болит, я вообще-то...

 

 - Вот, - сказала соседка, не слушая меня. - ОН так и подкрадывается. Ничего не болит, а потом слишком поздно.

 

Я подавила желание надеть свою тарелку ей на голову и отошла к столу. После обеда ее выписали. Она быстро собрала вещи, ярко подмазала перед зеркалом рот и вколотила ноги в тупоносенькие туфли на высоких каблуках. И ушла, покачиваясь, домой - дуть в шарики. Два месяца.

 

 

Я осталась одна, и мне сразу стало страшно. Больница была на окраине, за ней начинался лес. Он взбирался на гору. Гора была как чудо-юдо-рыба-кит. На ней росли дубы и виднелись крыши дачных домиков. Я смотрела на лес, пока не стемнело, потом легла. Сначала за дверью перекрикивались медсестры, потом все стихло, а еще позже кто-то завыл. Он выл негромко, но так страшно, что я не выдержала. Открыла дверь в коридор. Там горел свет. При свете было не так страшно. Я увидела, что двери всех палат были открыты. Я пошла по коридору. В палатах не горел свет, но люди не спали. Он сидели на своих кроватях и молчали. Это было пострашнее воя, который, кстати, стих. Я дошла до конца коридора, до кабинета сестер. Там тоже была открыта дверь, и на истертом кожаном диване спала хорошенькая медсестра, в своем бело-розовом костюме похожая на зефир покровской кондитерской фабрики.

 

Ночью мне приснился мальчик с синдромом Дауна. У него в руках были вилы, и он улыбался мне.

 

Про рак в торакальном говорили просто - ОН. Или "образование". Звучало так, словно смущенно признавались в наличии любовника или образования. Высшего технического, к примеру.

 

Но старались говорить пореже. Считалось, что врачи просто по какой-то внезапной прихоти отхватывают людям по куску от внутренних органов. Если уж попал в такой переплет, важно, чтобы отхватили как можно меньше. Те, у кого был не ОН, а, к примеру, грыжа, говорили о своем диагнозе часто и охотно. Словно безобидный диагноз мог спасти от того, что звалось ОН. Быть гарантией.

 

Но это же не так.

 

За ночь я вполне дозрела и разрыдалась, когда пришел Ваня. Он был бледный, с синевой под глазами, и я поняла, что он совсем не спал. Я тоже не спала, когда он попадал в больницу. Наша кровать сразу казалась мне слишком широкой и неуютной. Тогда я ложилась на узкий, как полка в плацкарте, диванчик, который мы держали для гостей. Но на диванчике мне было неудобно, к тому же ко мне приходил кот Малыш. Раньше Малыш был котом Ваниной мамы. Когда она умерла, Малыш тоже решил умереть. Он залез под шкаф и не выходил три дня. Он не ел, не пил и не ходил в лоток, только страшно светил глазами и шипел на нас, если мы под шкаф заглядывали. Через три дня он вылез из-под шкафа и пришел ко мне. Его шерсть свалялась в сосульки, из глаз текли слезы. Кот положил мне лапу на грудь, словно постучался в душу. Малыш стал нашим котом,  больше все-таки Ванькиным. Для его строгой любви я слишком суетна и пользуюсь духами, чего кот не терпит. Но когда Ванька попадал в больницу, кот возвращал мне часть милостей. Я спала на диванчике, а кот на мне. Нам было тесно и жарко. Кот выпускал когти, чтобы на мне удержаться.

 

Теперь мой муж провел такую же беспокойную ночь.

 

Еще у нас живет гриффонка Фрося, собачка, похожая на маленькую обезьянку. Она очень привязана ко мне.

 

- Как Фрося? - спросила я у мужа.

 

- А я как? - немедленно спросил он.

 

- Ты взрослый умный человек. А Фрося маленькая глупая собачка, у которой больше нет никаких интересов, кроме меня.

 

- Я тоже,- пробормотал Ванька.

 

Мы пошли в кафе. В холле больницы оказалось кафе, где вполне прилично кормили. Больничная еда вся была пресная, а в кафе наоборот, перченая и местами пересоленая. В среднем получалось нормально. Немного портил аппетит вид из окна - там вдоль фасада здания шли огромные синие буквы "Онкологический диспансер №1".

 

   

 

У Ваньки было такое лицо, словно при нем душили котика, и я стала говорить. Моей задачей было объяснить ему, что рак не так уж и страшен. Что это просто диагноз, болезнь, не хуже многих. К примеру инфаркт куда страшнее. Он уносит жизнь человека в одночасье. А с раком вполне можно жить. Что-то вырежут, что-то облучат, что-то задавят химиотерапией. И я еще поживу.

 

- Что ты все молчишь? - сказал Ванька.- Поговори со мной.

 

Мне-то казалось, я говорю без умолку...

 

В больнице начинаешь понимать преимущества жизни в патриархальном семействе. Обычно родственники докучают, дают непрошеные советы, задают неудобные вопросы и по-всякому вторгаются в жизнь. Но стоит заболеть, их поддержка становится единственной опорой. Они хлопочут, устраивают тебе койко-место в клинике, приносят фрукты и цветы, звонят и пишут смешные смс-ки. Они приходят и сидят в палате со смиренными и просветленными лицами. Необъяснимым образом от этого становится легче.

 

В лирическом настроении бабуля певала песню: "И никто не узнает, где могилка моя".

 

- Да почему же никто не узнает? - добивалась я.

 

- А вот так, - загадочно отвечала бабуля. Кажется, я начала ее понимать. Никто не узнает - значит, никому не будет дела до того, где твоя могила. Не то, чтобы я имела что-то против этого. Просто песня стала для меня ясна.

 

На второй день у меня забрали на анализ всякие телесные жидкости и прогнали по прочим процедурам - ЭКГ, УЗИ и прочие аббревиатуры. А к вечеру дверь палаты распахнулась - именно что распахнулась - и вошел очень высокий молодой мужчина.

 

- Меня зовут Артур Назарбаевич, я ваш хирург.

 

Весь он летел, летели брови, полы халата, летели руки с длинными пальцами. Глаза у него сияли. Лицо у него было узкое, тонкий нос с горбинкой, ввалившиеся щеки фанатика. Он никогда не улыбался. За глаза я стала звать его Назгулович.

 

Назгулович был спец. К нему ехали из разных городов. Он резал, иссекал и зашивал. Он был повелитель отделения торакальной хирургии. Остальные хирурги терялись на фоне его персоны. Попасть к нему считалось величайшей удачей.

 

Продолжение следует... 

 

автор Кочелаева Наталия


Комментариев: 0

На игле

 Но и в этот раз донорская почка не запустилась. Точно так же, прямо на столе. Ее сразу удалили, а Лену отправили в реанимацию. Дальнейшие обследования показали, что антитела в организме девушки настолько агрессивные, что не примут никакой орган ни от какого донора и никакие иммунодепрессанты не в состоянии их подавить. Теперь ее жизнь до последнего вздоха зависит от гемодиализа, который искусственным путем очищает ее кровь.

На игле

 

Если вы где-нибудь в метро или на улице встретите эту худощавую женщину с пепельно-русыми волосами, то, скорее всего, не обратите на нее внимания. А если и обратите, то подумаете что-то вроде: "Вот, едет какая-то дама в платье а-ля руссо бохо с рюкзаком за плечами, наверное, путешествует..." И только, если вдруг случайно вздернется левый рукав ее платья, вы увидите то, что отличает ее от вас и десятков тысяч других людей, с которым пересекается ваша жизнь: огромная, с палец толщиной, искусственная  вена, обвивающая запястье.

 

Ошибка

 

Лена заболела еще ребенком. Поначалу это была болезнь мочеточников. В 7 лет ей сделали неудачную операцию, которая вместо облегчения резко изменила всю ее жизнь, наполнила ее муками и каждодневным ожиданием смерти. По мысли врачей болезнь должна была пройти. Но хирургическое вмешательство способствовало тому, что заболевание начало резко развиваться, перешло на почки и надпочечники. Из-за врачебной ошибки она стала инвалидом.

 

 

Семья тогда жила на Украине. С каждым годом Лене становилось все хуже и хуже, к 17-летию она уже практически не выписывалась из больниц. Почки отказали. В то время, а это была еще эпоха СССР, на Украине не делали трансплантацию донорских органов. Поузнавав по таким же больным, по родственникам, поговорив с врачами, родители поняли: дочь надо вести в Москву. Здесь она не выживет.

 

Отец принес Лену в центр трансплантологии на Пехотной улице на руках - она весила к тому времени 38 килограмм и с трудом могла сделать пять шагов - падала от слабости. На обследовании врач сказал: почки надо удалять. Обе. Немедленно. Не дожидаясь трансплантации. Иначе до пересадки девушка не доживет. Как будет жить после операции до пересадки? На гемодиализе. Они согласились - другого варианта все равно не было. И Лене сделали первую операцию - удалили обе практически разложившиеся почки вместе с надпочечниками.

 

Пересадки

 

Дать реципиенту хотя бы одну рабочую почку - уже победа. Это значило, в случае удачного исхода трансплантации, что у Лены будет несколько лет, а, может быть, и десятков лет более-менее нормальной жизни. С возможностью выучиться, получить профессию, выйти замуж и даже родить ребенка. По статистике, около 3% женщин, прошедших через трансплантацию почки, впоследствии рожают.

 

Почка нашлась довольно быстро. Через пару месяцев после удаления почек Лена опять лежала на операционном столе, теперь по поводу трансплантации. Почку вшили, запустили, но... тут же, прямо на столе пошла бурная реакция отторжения - организм Лены заблокировал чужеродный орган. Попытки запустить почку не увенчались успехом, и ее пришлось удалить.

 

- Врачи сказали, что да, такое бывает, есть определенный процент, когда орган отказывается работать, но это ничего, мы попробуем еще раз. Через полгода меня прооперировали повторно.

 

Но и в этот раз донорская почка не запустилась. Точно так же, прямо на столе. Ее сразу удалили, а Лену отправили в реанимацию. Дальнейшие обследования показали, что антитела в организме девушки настолько агрессивные, что не примут никакой орган ни от какого донора и никакие иммунодепрессанты не в состоянии их подавить. Теперь ее жизнь до последнего вздоха зависит от гемодиализа, который искусственным путем очищает ее кровь. Другого способа жить наука пока не изобрела.

 

Я никогда не просила здоровья

 

Лена начала воцерковляться после приезда в Москву. Она поняла: для нее это единственно верный путь. Ходить она не могла, папа носил ее в храм на руках. Сил хватало стоять на службе минут на пять. Потом садилась на скамеечку, которые стоят здесь вдоль стены. Сидеть прихожанам никто не возбраняет по понятным причинам. Служба за службой, день за днем, неделя за неделей. Она научилась понимать богослужебный язык, запоем читала духовную литературу, стала исповедоваться и причащаться. Вполне логично предположить, что Лена просила у Бога исцеления. Но оказалось - нет.

 

- Я никогда не просила здоровья. Не знаю, почему. Может, интуиция сработала, и где-то внутри меня жило знание, что мне не будет дано исцелиться. Всегда, со своей первой молитвы я просила у Бога смирения и терпения. Даже когда еще не знала, что меня ждет - эти неудачные пересадки, операции, пожизненный гемодиализ... И Бог дал мне терпения и смирения. Я смирилась с ситуацией. У меня никогда не было установки исцелиться любой ценой. Я была готова принять свою жизнь такой, какой мне ее дали. Я жива, и это главное. И в то же время Бог дал мне много сверх просимого. Например, у меня нет болей, которые бывают у таких пациентов, как я. Я на своих ногах. Я могу ходить. Я даже езжу по святым местам. Все могло быть гораздо хуже.

 

 

 По святым местам в таком состоянии? Как говорится - было бы желание. Сначала Лена рассчитывала время поездок так, чтобы мне успеть вернуться к очередной процедуре назад за два дня. Постепенно на периферии медицина подтянулась, и сейчас, имея на руках документы, Лена может пройти гемодиализ в любом крупном городе России и даже за рубежом. Благодаря этому она объездила всю страну, была у гроба Господня в Иерусалиме и даже поднялась на Синай.

 

На игле

 

Лена провела в стенах института большую часть своей жизни. 25 лет из своих сорока двух. 25 лет три раза в неделю она должна быть здесь, чтобы пройти процедуру гемодиализа. Пропускать нельзя, опаздывать не желательно.

 

Те, кто ни разу в жизни не сталкивался с этим хотя бы косвенно, не представляют себе, что это такое. Даже интернет с его картинками и видео не даст всей полноты. Гемодиализ проходит три-четыре часа, но его действие распространяется и на время ДО и на время ПОСЛЕ.  А если быть точным - вся жизнь такого пациента подчинена строгому расписанию процедур очищения крови.

 

Если объяснить простым языком, то диализ проходит так: пациента через вену подключают к фильтру, через которой прогоняют его кровь. Примерно как прогоняют воду через кухонные фильтры, которые ставятся в систему. Один сеанс длится около четырех часов. Как переносится? По-разному. Но легко не бывает. Со стороны может показаться - что за сложности, лежи себе на этой кушетке, ни о чем не думай. Но бывает так, что во время процедуры начинаешь плохо себя чувствовать. Может заболеть или закружиться голова, может подскочить или упасть давление, несколько раз Лена теряла сознание. Даже если все прошло более-менее гладко, после процедуры нельзя вот так вскочить и побежать. Нужен отдых минут на тридцать. И процедура эта не безобидна, как можно подумать. Умных фильтров еще не придумали. Они не умеют отличать полезные вещества от вредных, и отфильтровывают все подряд - из крови вместе со шлаками вымываются минералы и витамины, и их потом вводят искусственно, чтобы пациент не умер. В этом ничего хорошего нет, но что поделать - чем-то приходится жертвовать ради того, чтобы жить.

 

 

Для облегчения процедуры больным, кому предписан длительный гемодиализ, в вены в области запястья вшивают так называемую фистулу - трубку толщиной с палец, в которую вводят толстую иглу, диаметром примерно как стержень от шариковой ручки.  Лена живет так 25 лет. 25 лет жизни на игле.

 

Венец и белое платье

 

В детстве Лена, как все девочки, мечтала о замужестве, о белой фате и кукле на капоте и о том, что у нее будет много-много детей. Но с возрастом к Лене пришло понимание: ничего этого у нее не будет. Вряд ли найдется такой смельчак, который покусится на заведомого инвалида. За годы, проведенные в центре, она насмотрелась всякого, и конечно, знала много случаев, когда здоровый супруг уходил от больного, даже если у того были все шансы на нормальную жизнь.

 

- Знаете, что обидно? Из всего количества таких случаев я знаю маленький процент женщин, которые уходили от своих мужей. Ну один процент, ну, может быть, два. Женщины более верные, они готовы выхаживать своих мужей до последнего. А вот остальные 98-99% это, увы, мужчины. У них сразу включается логика "Я нормальный мужик, и мне нужна здоровая баба", и они уходят. Мужчины предают чаще. Поэтому я закрыла для себя тему личной жизни. Надо же понимать... Зачем все это? Обиды у меня не было. Ну, так получилось. Бог дал мне такое понимание и то, что я не мучилась своим одиночеством, не переживала. Мама уже умерла, папа был вынужден вернуться на Украину, а я осталась здесь. Одна. Ну как одна... У меня была община, у меня был храм, где я пела и пою сейчас.

 

Лена ходила в храм на клирос. А потом взяла да и вышла замуж. На вопрос "как познакомились" хитро улыбается:

- Как... Да вот так. Саша тоже пел у нас на клиросе. А мы тут уже все перезнакомились, уже все как родные друг другу. Все друг про друга знаем все. Ну вот, пели мы, пели с ним на клиросе... А потом поняли, что не можем друг без друга.

 

Они вместе уже пять лет. Александр не пациент центра, он вполне мог бы найти себе здоровую девушку, которая нарожала бы ему детишек, взяла бы на себя быт... Но выбрал он Лену. Единственную из всех. Бытом занимается сам, он не боится встать к раковине, чтобы помыть посуду, не боится помыть полы. И надо видеть его живой искрящийся взгляд - взгляд счастливого человека. Только вот детей у них, скорей всего не будет.

 

Ну ладно, до среды

 

Лена сидит верхом на скамье в трапезной, улыбается, что-то рассказывает. У нее благородные черты лица, красивые пепельно-русые волосы и живой взгляд мудрого человека. Она вполне могла бы стать актрисой или журналистом, у нее получилось бы. Но Бог распорядился иначе.

 

- 17 лет я прожила здесь. В палате. Потом тех, кто был способен сам сюда приезжать на процедуры, стали выписывать - слишком много пациентов, места нужны тяжелым. Хотя, - она улыбается, - здесь легких нет. И еще восемь лет я сюда езжу на диализ.

 

За эти годы Лена насмотрелась тут всякого. И предательств, и примеров потрясающей верности, и чудесных исцелений, и, увы, смертей. Всякое бывает. Как она сама говорит - книгу можно написать. Она рассказывает, рассказывает... Чувствуется - каждый из тех, о ком она говорит, ей дорог. Неудивительно, беда роднит.

 

- Все мы в руке Божьей, - заключает Лена. Она меняет серый спортивный костюм на руссо бохо платье, неторопливо надевает на острые плечи рюкзак и направляется к двери. Мы все хором кричим ей в след:

- Леночка, всего хорошего!

Она улыбается в ответ искренней улыбкой человека, который знает центу такой улыбке, и желаем нам в ответ счастья.

- Ну ладно, я пошла, до среды, - говорит она и исчезает за дверью трапезной. В среду она вернется.

 

4.07.2016 года

 

Лилия Малахова

 

 

 

Комментариев: 3